Тут пришел как раз милиционер, которого послал Асы лов. Он спросил:
— Порядок? — и, расстегнув потертый белый полушубок, сел на кожаном диване. Потом он подвинул диван поближе к печке. Под диваном, оказывается, был мусор — всякие бумажки, огрызки карандашей. Милиционер увидел мусор, подмигнул нам с Рафгатом и сказал:
Вот так всегда: стоит что-нибудь сдвинуть с места, как все вылезет наружу, и хорошее и плохое. Он разгла­дил мокрые рыжие усы и растянулся на диване. Потом зевнул и закрыл глаза.
Нам с Рафгатом в школе уже нечего было делать, и мы отправились восвояси. Я хотя и решил идти в Заинек сейчас же, но когда мы опять очутились на улице, то буран показался мне еще сильнее, и мое решение поколебалось, хотя я этого и не показывал Рафгату.
— Ну и как,— сказал он,— ты все-таки идешь?
— Иду,— пробормотал я и, помолчав, добавил: — Надо... В душе я надеялся, что Рафгат меня не оставит и решат идти со мной, ведь вдвоем не страшна не только Петель, но в случае чего и от волков можно отбиться. А дорога идет вдоль телефонных столбов, так что мы не заблудимся. Только вот лезть по сугробам тяжело будет. Но вдвоем и такая дорога легче...
— Пойдем,— сказал наконец Рафгат,— я тебя провожу немного.
Я обрадовался, вырвал из плетня увесистую палку, и мы полезли по сугробам. Чувствую, как снег набивается в ва­ленки, сыплется за воротник, слепит глаза, но я радуюсь, что Рафгат со мной, и мне ничего не страшно. Что будет даль­ше, об этом я и не думаю.
Но вот и околица. Я оглядываюсь, поджидаю Рафгата, нока он подойдет, а ветер дует мне в спину, словно под­талкивает в аул, в теплый дом.
— Смотри!— кричит вдруг Рафгат.— Кто-то едет!.. И в самом деле, по дороге вдоль столбов бредет по брюхо в снегу лошадка, а на санях в передке кто-то сидит, скорчившись... Арзу! Кто же еще, как не она!.. И я бро­сился навстречу лошади.
— Арзу!— кричу я.— Арзу!..
Все лицо у нее было залеплено снегом, а на волосах и на бровях намерзло, так что я узнал ее только по, голосу.
Я взял вожжи из ее рук, хлопнул лошадку, и она резвее полезла по снегу. Завалился в сани и Рафгат, и так мы поехали по аулу. Здесь дорога была потверже, да и ветер не так свирепствовал. В том проулке,, где можно было свер­нуть к школе, я наклонился к Арзу и спросил:
— Ты знаешь?
Она кивнула и сказала что-то про Асылова, но я не разобрал.
— В школу поедем?
— А что там?
— Хабибрахман-абзый... Под охраной милиционера.
— Нет,— сказала Арзу, едва шевеля губами.—Поедем пока домой...
В моей и без того очумелой голове тотчас пронеслась страшная мысль: сейчас приедем и Арзу скажет: «Давай соберем кое-какие вещи, захватим деда и убежим отсюда!» — Вот на что хочет она подбить меня!— подумал я.
Ворота завалило снегом, и мы с Рафгатом едва их откры­ли, чтобы занести во двор лошадь. Потом Рафгат ушел домой спать, а я пока распрягал лошадь, укрывал ее ро­гожей да давал сена, Арзу стояла рядом и никак не хотела идти в дом.
Ну, теперь все,— сказал я, когда лошадь потянулась губами за сухим сеном.— Вот мы и дома.
Когда мы вошли в темную, пустую, холодную избу, Арзу вдруг заплакала и прильнула ко мне. Я обнял ее за плечи и стоял молча, как будто так и надо. Но вот Арзу мало-помалу успокоилась. И опять мне в голову пришла та дикая мысль: а что если она скажет сейчас: «Давай убе­жим...»
Клянусь солнцем и синими сумерками,— я готов был и убежать! Я готов был сделать все, о чем бы она ни попросила. А она отерла слезы и сказала:
— Давай затопим печку, Искандер...
— Давай,— сказал я.
Арзу зажгла лампу и принялась щепать лучину, а я отправился под навес за дровами. Там я набрал сухих поленьев березовых, и наша печка вскоре весело гудела, а мы сидели перед тонкой на скамеечке и грелись. Но мыслями своими мы были все-таки не здесь, а в шкоде, у деда Ха­бибрахмана. И хотя мы не говорили об этом, но стоило мне поглядеть на часы, как я встретил печальный понимающий взгляд Арзу: мы оба ждали утра, света... А часы на стенке стояли — гиря в виде елочной шишки опустилась на самый пол. Но ни Арзу, ни я не тронулись с места, чтобы пустить часы.