— На сабантуевском скакуне дрова, что ли, возить бу­дешь? — спросил я.
— Там будет видно на ком!
Вот как, Ялкын будет в полном распоряжении Чулака! Недаром он сегодня в синих галифе! Недаром ему и хромовые сапоги понадобились!.. У меня внутри все так и заклокотало! Я вижу жирную гладкую шею Чулака, слышу его сопение, когда он одной рукой, да так ловко орудует метлой, что пол в сарае блестит, как сковорода. Вот он тыльной стороной ладони стирает пот со лба и косится на меня, ожидая ответа.
— Нет, не продам,— говорю я.— Брат мой вернется! Он велел сохранить и сапоги, и гармонь.
Черные глаза Чулака насмешливо блестят. Он кладет мне на плечо свою левую тяжелую руку.
— Продашь как миленький! Без меня теперь вам не жить. Бели сам не принесешь, твоя мать принесет. Как-нибудь!..
— Кому это не жить без тебя? - Всем. И тебе, и всему аулу.
Тут в проулок, как вода в арык, втекло наше стадо: впереди важные, бородатые, но очень глупые козлы и козы, за ними медлительные толстобокие коровы, качая своими ведерными вымями, вперемежку с разномастными овцами, блеющими без причины. А вон и наша корова! Сегодня она идет спокойно, на ошейнике позвякивает медный колоколь­чик, и этот звук среди мычания, блеяния и стука копыт льется как тоненький ручеек. Откуда-то из-под ног моих юрк­нула моя сестренка Насима и тонким прутиком начала подго­нять корову.
У Рафгата корова всегда хорошо домой ходит, ее не надо загонять в ворота, и сюда Рафгат пришел со мной за компа­нию. Стадо проходит мимо, и Чудак, усмехнувшись, повто­ряет:
— Нет, не жить вам без меня. Бели захочу, меня завтра же поставят председателем.
Мы с удивлением смотрим на него и вдруг верим, что это и на самом деле может быть! Человек он про­ворный, с районным, начальством знаком, частенько уго­щает их ухой на речке, водит на зайца, а в апреле — на куропаток, знает тысячу анекдотов, грамотный, на фронт не возьмут,— чем не председатель?..
В узких глазах Рафгата появляется какой-то масля­нистый блеск, и я еще пуще начинаю злиться на Чулака и уже готов резким, мужским словом отрезать ему путь в наши души. Но Чулак уже и не смотрит на нас, его лицо расплывается в улыбке, желтые зубы сверкают в лучах заходящего солнца. Я с удивлением вижу, как физиономия его преображается, усы шевелятся, как у кота. Кто же на него так влияет? Я оглядываюсь. О, стадо гонит сама Маулиха-апа? Шла она устало, едва волоча ноги, опустив голову, а как заметила Чулака, тут же и преобразилась, голову подняв на, грудь выпятила,— и не скажешь, что у нее семеро детей. Чуть поотстав, идет за Маулихой-апа ее старшая дочь Кари­на, настоящий гвардеец, на голову выше матери. Никто в ауле не знает, кто ее настоящий отец. Первых двух дочерей Маулиха-апа нажила без мужа, ока в то время нигде не работала, ездила то туда, то сюда, то по неделе гостила у род­ственников, надеялась выйти замуж то за цыгана, то за офи­цера. И вот родилась Карима, на татарку совсем не похожа: белесенькая, высокая, с крепкими ногами. И носит она ни много и ни мало, а сорок четвертый размер. «Все готова отдать, только бы не видеть ноги этой Каримы, о, аллах!» — вздыха­ет моя мама, когда Карима, лениво покачивая бедрами, про­ходит у нас под окнами. «Половину леса надо ободрать на лыко, чтобы сплести лапти Кариме!» — жалуется наш знаме­нитый лапотник Минечтин.
Но Маулихе-апа так и не удалось заполучить ни офи­цера, ни цыгана. У молодого парня по имени Биктимер от сердечного удара в бане скончался отец, мать от горя ослепла совсем а вся родня думала-гадала, как же устроить дела в семье? И придумали: пора Маулихе остепениться, пусть станет женой Биктимера! Парня позвали с улицы, где он беззаботно рубил дрова, посадили напротив рыдающей Маулихи, и мулла за две курицы объявил их мужем и женой. Так Биктимер получил сразу двух дочерей и ленивую жену. Но Маулиху не удалось стреножить такой женитьбой» и люди говорили, что по ночам она уходила на «свободный про­мысел». Говорят и теперь, что она частенько принимает у себя хитрого Чулака, ведь в ауле не бывает секретов!