— Воды! Воды!..
Кажется, это Сирай. Откуда он здесь взялся?
— Чего рот разинули? Давай воду!— командует Сирай.— Становись цепью к лестнице!
Снизу уже подают ведро. Мы разбираемся цепью, ведро уже плывет по нашим рукам к Сираю. Как-то так полу­чилось, что мы подчинились его властным и решительным командам. У нас на крыше образовался порядок, работа закипела. Мы подаем друг другу ведра с водой, вода расплескивается, до Сирая доходит только полведра, и, плеснув эти полведра на пламя, он далеко бросает ведро, и оно гремит где-то внизу. Но мы подаем ему уже новое... А внизу бегает Маулиха и кричит:
— Зять! Зять! Будь осторожен, и-и аллам!.. Не упади, го­ворю! Ой, конец, конец! Ой, мой зятек, мой зятек!..
Наконец крыша горящего дома провалилась, жар начал спадать. Тут показался и наш пожарник Гибадулла со своим пожарным насосом, орал во все горло на свою саврасую ко­былу, как будто она была виновата, что так поздно он приехал.
Огонь постепенно начал сдаваться, залитые водой обго­релые бревна чадили. Школе уже ничего не угрожало, и мы один за другим стали слезать с разоренной крыши. И когда я слезал, то полы моего бешмета стучали о лестницу — мокрые, они заледенели на морозе.
Долго еще толпились люди вокруг пепелища. Кто-то уку­тывал сидящих на узлах детишек, а сама их мать со страшны­ми остановившимися глазами смотрела на чадящие бревна своего бывшего дома. Рафгат в суматохе потерял свой заячий шарф, и теперь они с Рузилей ищут его. Когда я шел домой, мне навстречу попалось несколько женщин и стариков, кото­рые еще только торопились «смотреть пожар»...
На другой день по всему аулу разговоров только о пожаре. Пошли и разные слухи да предположения о причине по­жара.
— Жена Нургали выходила в хлев посмотреть, не отели­лась ли корова, и уронила там огонь!..
— Сын уважаемого Нургали, этот сорванец-пятиклас­сник, оказывается, балуется с табаком, и пожар — дело рук этого шайтана!..
Аул гудел как никогда!
Но слухи не подтвердились, жена Нургали ночью не выходила к корове, а сын, оказывается, не курит.
Днем приехали милиционеры. И когда неподалеку от по­жарища нашли подозрительное ведро, пахнущее керосином, весь аул Имянлебаш от удивления ахнул.
Следователь Асылов начал вызывать людей на допрос. Нас с Рафгатом он вызвал едва ли не первыми. — Вы дежурили в школе, может быть, что-то слышали? Арзу Ямашева говорит, что вы чуткие ребята...
Мы пожали плечами. Ведь мы и в самом деле ничего не слышали. Но не будешь же говорить, что мы спали на ди­ване!..
— Когда выбежали на крыльцо, не видели ли кого-нибудь? Вы не заметили перемены в чьем-нибудь поведении?.. Кто распространяет слухи в ауле?.. Нельзя ли узнать, от кого идут эти слухи?
Очень трудно отвечать на такие вопросы. Но рассказа­ли, что знали твердо, что сами видели. Асылов хмуро слушал нас и ничего не записывал. Потом он сказал, что мы можем идти, но тут же посмотрел мне в глаза и велел задержаться. Я снова опустился на стул. Асылов, словно давая мне время подумать, подошел к окну. За окном уже были вечерние сумерки. Вдруг он резко повернулся ко мне и спросил:
— Что ты думаешь о Сирае Хабибове?
— Что думаю?..
Я умолк. Действительно, что я мог думать такого о сыне мельника теперь, когда он женился на Кариме и стал моим соседом?.. Все мелкие стычки, которые раньше были между нами, ушли в прошлое, да вряд ли они интересовали сейчас Асылова.
— Не скрывай то, что знаешь,— настаивал Асылов. Я пожал плечами. В самом деле, что я такого знаю о
нем? Что я должен знать? Ведь я ему не друг...
— Он жил на мельнице,— сказал я.— В нашем конце он живет недавно, он ведь женился на дочери Маулихи...
— Выходит ли он куда-нибудь из дому по вечерам? Я вспомнил слова Хабибрахмана-абзый, когда он говорил
Сираю, чтобы тот поменьше путался с Чуланом. Но ведь это все одни слова и догадки.
— От Маулихи не больно побегаешь,— сказал я. Асылов слегка нагнулся ко мне. От него пахло чем-то
вкусным — не то табаком, не то конфетами.
— А какие у него отношения с Арзу Ямашевой?— спро­сил он.
— Откуда мне это знать,— сказал я как можно безраз­личней.