Ходит он всегда в военной форме: зимой и летом у него на плечах длиннополая шинель, зимой и летом на лысой голове буденновский шлем. Кто спросит про такую форму! У Чулака ответ готов: «Мне форма положена! Пожарники! приравниваются к военным!» В других аулах врет еще сме­лее: «Я служил на границе, в секретной службе. И японские шыпионы ранили меня, в борьбе с мировой буржуазией я потерял самое драгоценное для человека — красоту!»
Кто не знает, тот верит его складным песням. Да и как не поверишь, если черные глаза с постоянным при­щуром так доверчиво на тебя смотрят!.. Правда, лошадиные зубы сначала не вызывают доверия, но потом и к ним привы­каешь. Да и усы у него знатные, и когда Чулак заливает свои песни, то усы шевелятся, как будто подтверждая его вранье. С этими усами у него морока! Утром он целый час с ними возится перед тусклым зеркалом: моет, красит, мажет гуси­ным жиром, у него множество разных щипцов и ножниц для усов, и так-то он губу оттопырит, и эдак, и щеки надует, и пальцами рот растянет.
Иногда он делает обходы всего аула, бесцеремонно ввали­вается в дом, щупает толстыми пальцами кирпичи в печках, чего-то нюхает, высматривает и всегда что-нибудь найдет и штрафует. Штраф берет или холодным куском гусятины, или самогоном. На этом не останавливается, идет проверять и баню, если даже там моются женщины. «Врачам вы готовы показаться голенькими, а чем хуже пожарники? Должен я проверить ваши дымоходы или нет?!» Женщины визжат, кричат, льют на его шлем горячую воду, а ему все нипочем! Или по улице идет — прет навстречу как бодливый бык и дороги не уступит. И только когда встречный отойдет в сторону, Чулак остановится и одной рукой, да так ловко, скрутит тол­стую «козью ножку»!.. Табак он курит крепкий, вонючий, так что на улице и час спустя в том месте, где он стоял, пахнет его табачищем...
Мы с Рафгатом с некоторой опаской подходим к пожарке,— не раз бывало, что Чулак обливал маль­чишек водой со своей каланчи.
— Ну как, звезд не видно, Гибадулла-абый? — кричим мы Чудаку.
— Звезд не видно, а вот коровы идут! Куда путь дер­жите?
—- А ты чего туда забрался? — отвечаем мы вопро­сом.
— Хотите, чтобы я спустился?
— Давай слезай! Может, ветер пустишь для забавы?
— Вам? Нет, для вас не буду, бесплатно не работаю. Еще недавно Рафгат ходил в «друзьях» у Чулака, но между ними пробежала кошка, хотя Чулак и делает вид, что все позабыто и похоронено. Вот он ловко спуск кается вниз, и сейчас особенно хорошо видно, какой это а сильный, крепкий и здоровый мужик. И как всегда, на нем военная форма, пуговицы на френче сияют, синие Ирдиагоналевые галифе обтягивают его толстые ляжки. Он доволен собой, своим здоровьем и ловкостью, и, покрякивая, берет ведро с водой и идет к стойлу жеребца. Тут мы замечаем, что возле сарая нет председательского тарантаса, да и самого Ялкына в стойле нет.
— Гибадулла-абый, а где наш рысак? — спрашива­ем мы.
— Как видите, дома нет.
Хитер Чулак, никогда прямо не ответит!
— Может, и его в армию призвали?
— Может быть, очень может быть...
— Гибадулла-абый!..
— Ну, чего тебе? — отвечает Чулак Рафгату и начинает мести метлой щербатые плахи пола. — Не будет никакого ветра. Впрочем, к тебе, Искандер, у меня дело есть.
— Какое дело?
— Да вот хочу испытать, джигит ты уже, или тебе мать все еще нос утирает.
— Да ну тебя, — ворчу я, ожидая подвоха.
— У тебя от старшего брата сапоги остались? — Ну, остались...
- Новые?
— Два-три раза в клуб ходил.
— Во, то, что я ищу! Продай ты их мне.
— А как же брат?
— Ф-э, когда он еще вернется! Сгниют бесполезна. А мне в самый бы раз. К моим галифе нужны хромовые
сапоги. У меня с твоим братом и размер-то один!..
— Никак Гибадулла-абый жениться надумал? — пошутил было Рафгат, но Чулак перебил его:
— По теперешним временам больно хорошо и неже­натому. Ну как, сговоримся? Джигит ты или нет? Голова в доме или кто? Ну, смотри,— добавил он, потому что я мол­чал. — Вспомнишь потом, когда дрова нужно будет привезти или что другое, теперь Ялкын будет у меня!..