— С ним интересно.
— Как же, очень интересно! Он лгун, ворует кур и гусей, а ворованным угощает разных бездельников...
Рафгат, когда сердится или чем-то недоволен, начи­нает сопеть, редкие брови хмурятся.
— Ты насчет воровства молчи, ведь его ни разу не поймали, а не пойманный — не вор. Зато с ним не со­скучишься...
Мы стоим и нерешительно поглядываем на ветхую каланчу, которая кажется мне вдруг каким-то чудови­щем, а Чулак вверху — глаз этого чудовища... Да и наше-то положение теперь странное: недавно еще были маль­чишками, а сейчас, когда старшие ушли на фронт, мы стали на их место, и заниматься пустяками вроде и неудобно, Раф­гат проводил отца только на прошлой неделе...
Конечно, с Гибадуллой не соскучишься, это верно. Пристроился он в пожарники давно, с тех пор как на отхожих промыслах потерял правую руку. Работая тогда Гибадулла в Челнах кладовщиком на шерстечесалке, подменяя машиниста, и попал рукой в барабан шерстечесалки, правую руку по локоть отхватило как острым ножом. Злые языки трепали, будто Гибадулла не случайно попал рукой в барабан, будто бы он, работая кладовщиком, крепко воровал, три раза женился, и когда во время ревизии открылись его проделки, он, испугавшись тюрьмы, доброволь­но выбрал больницу. Так было или нет, никто этого не может ни подтвердить, ни отрицать. Во всяком случае Гибадулла вернулся в родной аул, где его уже и не ждали, вернулся с тощим зеленым вещмешком и длинной фанерной коробкой. Оказывается, в этой фанерной коробке его отрезанная рука! Слух об этом пополз из дома в дом, и любопытные мальчишки не одного поколения ходили к нему с мольбой показать это чудо — засохшую, маленькую, желтую челове­ческую руку... За такой показ Чулак брал с каждого мальчи­ка пяток яиц, а потом заводил в полутемный чулан и говорил таинственным шепотом: «Нельзя мне ее показывать... Сов­сем нельзя... Вот покажу тебе, а ночью все кости мои заболят. Хотя рука и отрезана, но пока я жив, она моя и хочет вернуться на свое место. Она не любит показы­ваться людям. Но так и быть, тебе я покажу...» И на мгновение открывал коробку.
Мальчишки ужасно боялись таинственной коробки, просыпались по ночам от страшных снов, но все равно шли, все равно воровали яйца. Тащили ненасытному Чулану и другую вкусную снедь, лишь бы умилости­вить его руку, которая так стремилась на свое место...
Не только мальчишки, но и взрослые парни, жена­тики, любили потолкаться возле пожарки, послушать разные анекдоты Чулака. Сам он давно живет бобылем со своей почти оглохшей матерью. Мать уже не читает ему нравоуче­ний, а только стращает судным днем: «Вот будешь перехо­дить мост Сирата, который острее меча, тоньше волоска, и свалишься в огненную реку, сгоришь в своих грехах!»
Но Чулак не боялся ни огненных рек, ни страшного моста Сирата, он не упускал случаи покутить, мог на спор выпить четверть водки и съесть целого барашка. Возле пожарки, ближе к пруду, у него был маленький огород, там рос зеленый лук, укроп, капуста и огурцы. «Люблю, чтобы закуска всегда была под рукой»,— говорил Чулак и скалил при этом свои желтые квадратные зубы.
Это верно, что с ним не соскучишься... Был еще у него один «способ» добывать хлеб насущный, и этим он громко прославился во всех окрестных аулах,— Чулак очень ловко
умел «пускать ветер». Где бы ты его ни встретил — в ноле, на улице, на базаре, не говоря уже о своей пожарке, и кто бы ты ни был — мальчишка или старик, на твою просьбу «пус­тить ветер» Чулак не только не обидится, но еще и спросит: «Тебе как: погромче или числом поболе?» — «Погромче, по­громче!» — «Ладно, сделаю для тебя, не забудь только пятой! яиц принести».— «Принесу, принесу!» — «Смотри не обмани, а то на том свете знаешь, что обманщиков ждет?!»
Мальчишки потом до хрипоты спорят, настоящий ли он «ветер» пускает, или у него в штанах спрятан хит­рый аппарат. Кто верит в аппарат, кто не верит, а все равно просят...
А яиц съедает Чулак видимо-невидимо! Утром деся­ток без соли, в обед десяток с солью... И лучшая его закуска, и тоже яичко, благо наши имянлебашские куры несутся исправно!