В сенях заскрипели половицы, дверь распахнулась, и через порог переступил не кто иной, а сам Чулак! Вот какие дела пошли... Однорукий Гибадулла — редкий гость у нас, я даже и не помню, когда он заходил к нам. Ни дед, ни отец не уважали его — за распутную жизнь, за пьянство. А отец открыто высказывал свое презрение к «кривой руке» и называл его наглецом и нахалом. Не любил Чулака и старший мой брат — за хитрость и за то, что тот «пускал ветер». А мать,— ведь в татарской семье женщина во всем беспреко­словно согласна с мужем,— наша мама этого Чулака просто терпеть не могла. И все это было известно и ему самому, и всему аулу. И вот он вошел без стука, встал посреди избы в своей длиннополой шинели, шлем сдвинул на затылок, лоб мокрый от пота... О шашнях Гибадуллы с Маулихой знают у нас даже грудные дети, но чтобы вот так явиться в чужой дом вместе!— это было уже сверх всякого позора. Мать с гневом смотрела то на Маулиху, то на Чулака.
— Ну, не подписываешь? — спросила Маулиха как ни в чем не бывало.
— Нет!— тут же отрезала мать.— И не думай! Чем вино­вата Арзу перед твоей Каримой? Разве она сама выбирала родителей? Она не может отвечать за их поступки. А сама Арзу — хорошая девушка, умная и работящая.
У меня саднило в горле. Хотелось, как в детстве, при­пасть к коленям мамы и прижаться к ее шершавым ласковым рукам. От них всегда пахло солнцем и молоком... На толстом лице Гибадуллы играла усмешка. Он был доволен происходящем. Еще бы, разве такой театр бывает каждый день? Он откровенно засмеялся и сказал:
— Э, Маулиха-душечка, такие дела делаются не так. Я же говорил тебе, что не надо никаких подписей. Важен сам факт. Будут факты — будут и акты. Ха-ха-ха! Ну, пошли, мне некогда, надо ехать в район.
Они вышли на улицу, сели в легкий тарантас, и савра­сый, сытый широкогрудый конь из пожарки, с места взял крупной рысью. Чулак и Маулиха в цветастой шали с кистя­ми будто красовались в своей наглости и бесстыдстве.
Мать стояла хмурая, подбородок ее дергался от гнева и бессилия. Она смотрела вслед тарантасу, в котором возвы­шалась широкая серая спина Чулака и узкая, в блестящем плюше спина Маулихи.
— Бесстыдные, — тихо сказала мама.—- Ведь мужняя жена! Изба полна детей. А двое — уже невесты, кто возьмет их замуж, если у них такая мать?..
— Мама,— говорю я,— надо пойти к Хабибрахману, все сказать...
— Нечего ходить, — отрезала мать.— У нас есть сельсо­вет, партийные есть, без нас разберутся.
Приходится согласиться. Да и куда я войду? Гляжу на себя в зеркало. Сам себе противен. И я решаю не идти в школу. Стыдно. Лежу и думаю. Встану, похожу по комнате. А на улице идет дождь, плывут над землей низкие тяжелые тучи, будто хотят продавить соломенные крыши на домах.
Как же так, решаю я своей головой, как же так получает­ся? Маулиха, точно батыр на сабантуе, подпоясалась и бросилась в борьбу. Кажется, я по-настоящему начинаю ее ненавидеть. «Сельсовет, партийные...» Почему моей матери безразлично, что натворит Маулиха? Ведь Хабибрахман и Арзу — наши соседи! Если Арзу в чем-то виновата, это надо открыто высказать. Если у нее нет вины, надо смело встать на ее защиту! Какая мама сегодня хмурая и сердитая... Поче­му она как следует не отчитала Маулиху и не защитила Арзу? Почему ругает Гибадуллу за глаза, Маулиху осуждает за глаза, и они вот никого не боятся! Мама, мама, ты же сама говорила мне, что справедливые люди сильны... Разве ты была бы не права, если бы встала на защиту Арзу?!
За такое короткое время я теряю самых близких людей. Сначала — Рафгат. Он в плену у Чулака, слепой Дындып!.. Теперь — мама... Позволила с заявлением уйти Маулихе! «Будут факты — будут и акты...»
Если бы не эти волдыри!..
Постой, постой! А если бы не эти волдыри, то что бы ты такое сделал, друг Искандер? Из зеркала на меня смотрит лицо не очень-то и мужественного человека, если уж говорить честно. Ну, ссадины, волдыри... А глаза тусклые. Я пытаюсь придать им злое, жестокое выражение, сжимаю губы, даже зубами щелкаю... За этим занятием видит меня другая женщина — молчаливая, серьезная женщина Минсылу-апа, мать Рафгата. Что она подумала при виде обезьяны, крив­ляющейся перед зеркалом! Я пошел побыстрее позвать маму. Она просеивала муку в клети, а дверь была закрыта, вот она и не видела, как пришла к нам Минсылу-апа.