Очередь дошла и до наших пастухов, они тоже один за другим прощались с аулом и уезжали с мешками на плечах. Два дня не выгоняли скот, во дворах беспрерывно блеяла голодные овцы, коровы протяжно мычали, как те пароходы, на которых уезжали наши отцы и братья. И мы вовсе приуныли. Козы, эти рогатые чертовки, ломали изгороди и лезли в огороды, грызли ветви молодых яблонь и спелые подсолнухи, и за два дня натворили такой беды, что терпеть уже стало невозможно. И вот вечером все люди собрались в сельсовет решить дело насчет пастухов.
Уже осень, середина сентября. Скотину можно пасти еще месяц, а то и все два, да где найдешь пастухов на такой срок? Да и людей в ауле осталось раз, два — и обчелся. Ду­мали, спорили, да что же спорить понапрасну? В конце кон­цов решили пасти скотину по очереди.
Принять решение просто, а вот как его выполнить? Сегодня тот не может — поясница разболелась, сосед тоже не согласен — брата надо провожать, на фронт уходит брат. И третьему сегодня недосуг — вздумал свой огород копать. А у тех, кто и согласен пасти, сноровки нет, кнутом как сле­дует щелкнуть не может. И вот за два дня коровы потравили поле озимой ржи, а телка Ишмаевых не пришла ночевать, ее волки задрали, оставили, как говорится, рожки да ножки.
Раньше, бывало, стадо встречали вечером детишки да старики. А сейчас это дело стало ответственное, и когда скотина приближается к аулу, взрослые спешат навстречу — пастухи сопливые, загнать как следует не сумеют, а вовремя не перехватишь своих овец, бегай потом за ними в темноте по аулу. Да и волки словно почуяли, что пришло лихое время, совсем обнаглели, на глазах нападают на скотину, не ровен час — останешься без мяса на зиму...
Я учусь в десятом классе, но сейчас про школу и ду­мать не хочется. Да и учителя-мужчины все ушли на фронт, остались одни женщины, и стариков-пенсионеров потревожили. Правда, занятия-то еще как следует и не начи­нались. Сначала все старшеклассники скирдовали горох, по­том молотили просо на конной молотилке. Раньше мой отец работал мотористом, я кое-что кумекаю в этом деле и встал на его место. Но сейчас мы все убираем картошку. Правда, после того, как из колхоза взяли для армии нашу единствен­ную «полуторку» и вывозить картошку стало не на чем, дело с картошкой пошло совсем плохо. Урожай нынче хороший, картошки уродилось много, и вот мы сваливаем ее в бурты, укрываем соломой да сухой картофельной ботвой. Но если ударят ранние морозы; картошка пропадет. Это и ребенку понятно, так что мы, конечно, работаем, но работаем без вся­кой охоты, ведь напрасная работа не интересна. С такой рабо­той я день кажется очень уж длинным, и мы стараемся по-
раньше кончить, хотя бы под тем предлогом, что надо встречать скотину. А паша комолая корова — и в самом деле на­стоящая бестия, так и норовит удрать куда-нибудь сест­ренка Насима, пока ее загонит, наревется до изнеможения.
Сегодня мы идем встречать скотину с Рафгатом, моим одноклассником. Не торопимся, солнце еще стоит высоко, и когда проходим возле пруда, где утки и гуси устроили осенний базар, Рафгат говорит:
— Кандидаты в жирные беляши.— А потом вдруг спрашивает: — А кто сегодня пасет, ты не знаешь?
Я не знаю.
Мы проходим мимо самого высокого сооружения в нашем ауле — мимо пожарной каланчи. Рядом с калан­чой и дом пожарника, и длинный сарай, в котором стоит пара лошадей, телега с бочкой, насос, топоры, багры и прочий «пожарный инвентарь». А в дальнем конце сарая отдельная клеть, где жиреет колхозный жеребец Ялкын. Ялкыном на­звали его из-за длинной, огненно-рыжей гривы, ведь ялкын — это пламя. Хозяином жеребца считается председатель колхоза и пожарник Чулак Гибадулла (однорукий Гибадулла), который ходит за жеребцом. А вон и сам Чулак! Сначала мы его не заметили на каланче, а он машет нам рукой и что-то кричит.
— Давай заберемся к нему,— предлагает Рафгат. Он знает, что я терпеть не могу этого Гибадуллу, да и сам Рафгат от него нос воротит, а зачем-то зовет.
— Что я там оставил? — говорю.