— Ну, ты стал настоящим Дындыпом! Не тужи, парень, шрамы и раны только украшают джигита!
Но на сей раз Рафгат рассердился на Чулана, а когда мы были сердиты на кого-нибудь, то уж доказывали это делом. Месть наша была такой: мы вытащили из его арбы чеку. Чулак ехал, развалясь на громадном возу сена и даже что-то мурлыкал от счастья, и вот колесо слетает с оси, ось с треском втыкается в землю и ломается, а Чулак кубарем летит с воза да прямо в лужу! Хотя мы и сиганули, он узнал нас и долго жил мыслью о мести. Даже сейчас, когда мы стали уже чуть ли не взрослыми парнями, он, как выпьет, нет-нет да и скажет: «Одни вы у меня остались, а ведь должников я не люблю, ох, не люблю!..» Можно подумать, что Чулак шутит. Но кто его знает, может, и не шутит?
На этом и закончилось наше «соревнование на вороши­ловского стрелка». И даже остатки пороха, который мы хранили в коровьем роге, выкинули. Ценою шрама над глазом Рафгата получили мы урок и назидание.
Может быть, с тех дней Рафгат и стал отходить от Чулака? Может быть, этот случай сдружил нас еще крепче? Когда Рафгат навещал меня, говорил так; «Один из нас с хорошей отметиной, и не хватало, чтобы другой остался хромым». Он заходил ко мне каждый вечер, возвращаясь с картофельного поля, спрашивал, как заживает мое колено, рассказывал, что нового в ауле, как они работают на картош­ке. Рафгат упоминал иногда и имя новой учительницы Арзу, ведь она тоже там работает. О, как бы я хотел быть с ними!..
А сегодня Рафгата все нет и нет. Я уже устал сидеть на колодце. Неужели так и не придет? Ведь именно сегодня мне столько всего хотелось рассказать моему самому близ­кому другу!
Наконец-то!
— Привет борцу-батыру, достойному самого красивого вышитого полотенца! Как твоя нога?
— Стало лучше.
— Ну, тогда совсем хорошо!
Он садится рядом со мной. Я жду, что он сейчас начнет рассказывать о прошедшем дне, о ребятах, назовет и имя новой учительницы... Но он молчит. Наверное, очень устал. Но где же он так долго задержался? И молчит почему? Видит Рафгат, что колодец заколочен, видит топор, молоток — нарочно ведь тут и лежит, чтобы видел!— все видит, а ни о чем не спрашивает. Ждет, что ли, что я сам начну расска­зывать? А мне и в самом деле хочется поскорее все ему рассказать: о том, что случилось днем возле этого колодца, про то, что кто-то хочет нагнать на Арзу порчу...
А Рафгат между тем вытащил из кармана кисет, сложен­ную газетку, с важным видом свернул папироску и закурил. Горький удушливый дым понесло на меня.
— Уж не взаправду ли дымить принялся?
— Ага,— небрежно сказал он.— Мы с Ильгамом вовсю дымим, а спички кончатся, попросишь у кого-нибудь. Сегодня у Арзу взял спички. На, попробуй, затянись.
— Невкусно,— сказал я, закашлявшись.
— Не конфетка, само собой.
— Что-то знакомо очень твой табак пахнет. Откуда
— Знаешь, Гибадулла-абый дал...
— Чулак?— не поверил я.
— Да, Гибадулла-абый. Берн, говорит...
— Ты сейчас не от него ли идешь?— спросил я, держа в руках полный кисет Рафгата.
— Посидели немного... Анекдоты рассказывал, сам знаешь...
— Вот оно что,— протянул я с обидой. Я, как дурак, жду его здесь, а он у Чудака байки слушает!
У меня сразу пропала охота рассказывать ему свои секреты. Пускай ходит к своему старому дружку и слушает его. Я думал, Рафгат почувствует мою обиду, перестанет улы­баться своей глупой улыбкой, бросит вонючую цигарку.
— Давай бросим школу!— заявляет он вдруг.— Знаешь, совсем не хочется учиться. Я бы давно бросил, да мать заставляет. Она говорит, что если ты учишься, так и мне надо. А если бы ты не ходил, и меня бы мать не заставила. Все равно возьмут на войну...
Хотя в душе я был вполне согласен с Рафгатом, но обида сидела во мне крепко, и я решил не поддаваться.
— Говорят, десятиклассникам будет бронь,— сказал я.
— Э, верь бабушкиным сказкам! Вон старуха на Козего­ловом конце болтает, будто сам Магди из-под земли вылез. Все подчистую, говорит, пожирает, конец света пришел. Вот Гибадулла-абый говорит...
— Интересно, что же говорит пророк Гибадулла?