ЛЮБОВЬ И НЕНАВИСТЬ

1

Каждый аул, большой или малый,— это как отдель­ное государство, и мой Имянлебаш в этом смысле не отличает­ся от своих соседей. У нашего аула, как и у всякого другого, своя жизнь и свои заботы, свои традиции и своя история. Есть у него предания, герои и живые аксакалы, которые доказали, что они верны святым традициям и теперь уж навечно сохра­нят неугасимую любовь к нашему маленькому аулу, зате­рявшемуся среди лесов за Камой, и к тому роднику в глубоком яру, живущему среди сверкающих разноцветных камешков, со странным названием: Аракы чишмэсе, что значит Родник водки.
Как и в любом другом ауле, есть у нас труженики и лоды­ри, есть живые, проворные люди, а есть и тяжелые на подъем увальни, есть болтуны, сплетницы-подворницы, есть скрытные и молчаливые, есть горбуны, слепые, немые, сироты, вдо­вушки, бобыли, солдаты, гармонисты, скрипачи, лихие танцо­ры и умельцы хорошо варить и жарить, сапожники, пьяницы, лгуны, воры, повитухи, могильщики, есть славные батыры сабантуев, знаменитые белолицые красавицы с жемчужными зубами, есть мастера кастрировать животных, самогонщики, кузнецы, чьи сердца полны надменной гордости, есть жестян­щики, спекулянты-ловкачи, медоусые маклеры, есть рябые, кособокие, плоскостопые, длинные, коротышки, знаменитые обжоры, которые съедали по четыреста пельменей... Кого только нет в нашем славном ауле Имянлебаш!
Конечно, если в твоем ауле всего-навсего около сот­ни дворов, эти славные качества не принадлежат отдельным избранникам, и тот же сапожник бывает знаменитым танцором так что если пойдет по кругу, над аулом подни­мается смерч. Тот же бобыль может очень проникновенно пиликать на скрипке, кузнецы обычно кастрируют жеребцов и баранов, а самогон варят рябые и конюхи. И так далее, и то­му подобное.
Так было из века в век, так и жили.
У каждого мужчины, длинный он или короткий, особая доля. А вот женщины в ауле живут почти одинаковой жизнью, по крайней мере, мне так казалось, ведь их заботы
так похожи — качают люльки, крутятся возле котлов...
У великого таинства, рождения человека, свидетель один — повитуха. А потом жизнь его проходит на глазах всех аульчан. Впрочем, и живут-то все вместе. Влюбляются, женятся, не скрываясь и не таясь, и умирают тоже посреди скорбно притихших аульчан. Если о ком-нибудь спросишь, тебе расскажут не только о нем, переберут косточки и его де­да и прадеда, соседей, кумов и сватов, расскажут, какие у кого были привычки. В ауле ведь знают даже то, у кого какой сапог жмет. А Тетушки, наши любопытные подворницы, те о человеке знают даже более его самого, а уж если попа­дешь к ним на язык, разденут тебя да так и выставят на свет божий...
Есть, обязательно есть и люди загадочные, они стоят как бы в стороне от всей суеты, а есть и вовсе таинственные, очень важные.
Из всех старых обычаев самый первый — уважение к старшим. Вот наши почтенные аксакалы, батыры сабантуя... Если ты средних лет, то тебе лучше помолчать, когда говорят баба и. Твои рассуждения могут быть и умны, но они еще не проверены временем. Пусть сначала выскажутся те, кто седо­бород. Потом очередь тех, у кого за плечами сорок-пятьдесят. Далее слово могут взять и женатые. А женщины и неженатые могут и помолчать!..
Есть в ауле очень почетные люди — кузнецы, жестян­щики, охотники, трактористы, комбайнеры... А на последнем счету пьяницы, склочники, спекулянты (хотя при встрече с ними и можно улыбнуться — авось пригодится!), к ним приравнивали пожарников и, как ни странно, пастухов. «Э-э, одни дрыхнут в пожарке, а другие в поле под кустами!»
Но вот началась война, и рябой кузнец, и длинный бондарь, и парикмахер наш со своей самодельной брит­вой из обломка косы, острой, как меч,— все они один за другим уехали на фронт и стали солдатами. Печаль у аула тоже общая, в каждой избе проводы, тоскливо веют сизые дымы над белыми трубами. Не слышно стало на улице и на гумне мужского достойного голоса» и лошадки, так привыкшие к этим голосам и твердым рукам, и не верят своим ушам и оборачиваются с удив­лением: «Слушаться такого хозяина или нет?»