— Это правильно. Спасибо тебе, Уральск, ты бедного сироту Алуша сделал поэтом!
Хайруллин с горькой усмешкой проронил:
— Милый, много еще тебе надо, чтобы стать поэтом…
— Я потихоньку карабкаюсь в гору, учусь у Пушкина и Лермонтова.
Образцами мне Пушкин и Лермонтов служат. Я помалу карабкаюсь, сердце не тужит,
— Видно, шайтан тянет тебя за язык. Хватит тебе оправдываться. Давай поговорим, пока есть время. Может, что-нибудь и придумаем. Может, нам удастся поставить спектакль и без Камиля? В другой раз из тебя слова и клещами не вытащишь.
Тукай прищелкнул языком.
...В один прекрасный день два друга, покинув затхлый медресе, переселились в гостиницу «Казань», открытую уральскими татарами. Б гостиничном номере они еще больше сблизились, хотя были совершенно разными по характеру людьми. Когда Тукай молчал Миннеебай знал, что лучше к нему не подходить, не заводить с ним разговора. Может, это и есть самые счастливые минуты его жизни. Нельзя было прерывать молчаливого раздумья Тукая — и Хайруллин не беспокоил его, взял за правило не докучать другу. Один из них мечтал стать великим артистом, другой — великим поэтом. Тот, кто хотел стать великим поэтом, уже уверенно шел к своей цели, а вот великому артисту еще не довелось раскрыть свой талант на большой сцене. Это было трагедией Хайруллина. Давать представления за занавесками медресе или в частных домах — это еще не искусство. Ему хочется потрясать публику в больших, как в русском театре, зрительных залах, исполняя роли в трагедиях Шекспира, Шиллера, или играть комедийных персонажей Мольера, Гоголя!
Молодые люди, родившись в Казанской губернии, по велению судобы проводят свои лучшие годы в небольшом городке, затерявшемся в казахских степях. Где приложить свои силы? Их обуревают несбыточные мечты и благородные порывы. Но вот опять — недоброе предзнаменование. Если газеты Камиля Мутыги будут запрещены, а типография его закрыта,— значит, Габдулла Тукаев останется без работы. Где же публиковать стихи?.. Пал духом и Хайруллин: все репетиции пойдут прахом, спектакль не состоится, публика не увидит и не оценит его талант...
— Ты говоришь, надо найти какой-то выход. А ведь нам с тобой клуба не дадут, эфенди,— заговорил Тукай.— Мы с тобой — не чета Камилю Мутыги. У него везде — свои. Он ведь не только состоятельный человек, он — черт побери! — еще и пронырлив, как мышь. Может куда угодно пролезть. Нет, эфенди, мы в Уральске сможем поставить первый татарский публичный спектакль только с его участием, только под его покровительством.
— Выходит, все пропало? — приуныл Хайруллин.
— Все пропало,— ответил Тукай, обнимая Миннебая за плечи.— Так что начинай готовить узелки, надевай лапти: пора нам ехать на родину.
Хайруллин соскочил с кровати Тукая и стал быстро раздеваться:
— Меня не буди, пока сам не встану! — он лег и укрылся с головой одеялом.
Все это было так знакомо Тукаю!..
Он взял со стола книгу и стал листать ее. Хайруллин еще долго ворочался, вздыхал. Наконец, уснул. В наступившей тишине Тукай вошел в цветущий сад турецкой поэзии и «гулял» в нем до сумерек. Когда совсем стемнело, зажег лампу, присел к столу.
И только взялся за перо, как вошел Джагфар:
— Что это такое, господа? Я устал вас ждать! Джагфар бросил взгляд на койку Миннебая.
— Что он — заболел?
— Корабль наш потерпел крушение,—сказал Тукай.— Миннебая подкосило горе.
Когда Джагфар разделся и подсел к столу, Тукай рассказал о случившемся.
— Я тоже перед катастрофой,— сказал Джагфар.— Мой односельчанин подозвал меня вчера и сказал свое последнее слово. Я должен или уйти, или стать филером среди приказчиков...
Тукай смотрел на него широко раскрытыми глазами:
— И что же вы ответили, Джагфар-эфенди?
— Попросил, чтобы мне дали несколько дней для размышления.
— Так, так,— проговорил Тукай и с горькой иронией спросил: — Ив каком же направлении пошли ваши мысли?
Джагфар почувствовал раздражение Тукая.
— Не удивляйтесь моему столь дипломатичному ответу. Я мог бы, как желаете вы, плюнуть своему односельчанину в лицо и оставить магазин. Но тут дело посложнее: мне необходимо реабилитировать себя в глазах некоторых людей.