Теперь вторая юность. Она, может быть, не столь тебя огорчит. Как утверждает твоя сестра, это даже обрадует тебя (ой ли?). Дело обстоит так: Якуп-бай разводится с Хадичабикэ. Об этом, может быть, она сама напишет подробнее. Но я воспринял эту весть очень тяжело. Галиасгар-эфенди задал Якупу довольно злой вопрос. Когда Якуп стал разглагольствовать о том, о сем, о разнице в годах, об угрызении совести, он спросил: «Разве разница в годах не была известна, когда вы женились?» Все это в конечном счете связано с твоей нынешней деятельностью. Когда ты был «маленьким», тебя еще можно было терпеть и даже оказывать кое-какую помощь. Он изображал из себя рыцаря. А теперь ты вышел на широкую арену, стал опасной для них фигурой. Поэтому очень многие, кто выдавал себя за твоего друга, в том числе и твои близкие, теперь отвернулись от тебя. Впрочем, имеет ли смысл писать обо всем атом? Ты все это и сам знаешь. А теперь я напишу кое-что для газеты.
В Казанском университете на прошлой неделе побывала полиция. Ничего подозрительного фараоны не нашли. Но вот что интересно: Ивановский, исполняющий обязанности ректора, во время обыска так и не вышел из своего кабинета.
В Казани, в Новом клубе, состоялось собрание, на котором представители мусульманства и кадеты демонстрировали единство взглядов при подготовке выборов в Думу. Когда кто-то попытался выступить против указа о введении русской транскрипции в мусульманских школах, полиция разогнала собрание.
Казанский губернатор разъезжал по уездам, разглагольствовал о том, что в Думу не следует избирать «разбойников» и горячо ратовал за кандидатов из «Союза русского народа»...
Закипел суп — и Хусаин оторвался от письма. Но через минуту продолжал читать, держа ложку в руке — так его захватили события, описываемые Гафуром. Далее сообщалось о предвыборной кампании в Думу, об арестах и обысках в Казани и окрестных селах, где свирепствовали голод, тиф, цынга. «В Тетюшском уезде,— писал Гафур,— закрылось сто сорок семь столовых общества Красный Крест — недостает муки. В Мензелинске, по сведениям уездного начальства, хлеб имеется только в трех семьях из каждой тысячи...
По просьбе твоей сестры мы побывали в Надирове. Заглянули в дом знакомого тебе Фархутдина. Оказывается, он недолго жил в Надирове, куда-то уехал в поисках счастья. Месяц тому назад от чахотки умер отец этого бедняги. Мало того, скончалась и жена, оставив ребенка на произвол судьбы».
Прочитав эти строки, Хусаин позабыл о еде и долго сидел, прикрыв глаза ладонью. Дошла ли эта весть до Фархутдина? Как он перенесет эту тяжелую утрату? Не сломит ли она его?..
Всю ночь Хусаин просидел у изголовья Хадичи. Утром пришел врач. Выслушав больную, он строго-настрого наказал не вставать ей с постели и выписал несколько рецептов.
Теперь вся надежда была на Анфису Петровну — хозяйку дома. Дело принимало опасный оборот
Анфиса Петровна, уступив две смежные комнаты квартирантам, осталась в небольшой комнате, куда вела дверь из кухни. Уже готов был закипеть самовар поставленный у печки, а хозяйка все не выходила, и Хусаина мелькнула мысль — уж не заболела ли и она. Но, к счастью, Анфиса Петровна была жива и здорова и когда он переступил порог, то увидел ее за работой она обметывала кофту. Они встречались только на кухне — и впервые Хусаин увидел обстановку хозяйской комнаты. Ничего лишнего, все кругом прибрано, чисто как в келье. И сама хозяйка с первого же взгляда оставляла приятное впечатление.
— Как самочувствие Хадичи Зарифовны? — с тревогой спросила Анфиса Петровна.
— Вроде стало получше.
— Ну, слава богу! — вздохнула Анфиса Петровна. - Я слышала: вы всю ночь ухаживали за ней.
— Без этого нельзя. Доктор велел ей лежать: у нее воспаление легких.
— Боже мой! Я ей не раз говорила: оденьтесь потеплее, когда выходите на волю. Вот и на этот раз -выскочила потная. Молодые слишком самоуверенны.
— Анфиса Петровна, я к вам с большой просьбой. Хозяйка улыбнулась:
— Хотите, чтобы я ухаживала за вашей женой?
— Да, пожалуйста! У меня такое трудное время столько работы, что я со всем этим никак не справлюсь