— А что, Фатих Карими-эфенди тоже обиделся?
— Нет, Фатих-эфенди — он человек слова. Он за то, чтобы каждый мог высказаться открыто. Он не будет обижаться. А вот что касается Тимерши-эфенди...
— Нам бы побольше подписчиков. Если в карман издателя потекут серебро и золото, он станет первым марксистом,— улыбнулся Хусаин.— Пока вышел только новый номер. И то газета произвела впечатление разорвавшейся бомбы!
— Не только в этом ее заслуга. Она стала своеобразным ситом — сортирует людей: муку — к муке, отруби — к отрубям.
— Не говоря уж о наших идейных противниках или о тех, кто до сих пор ходил в маске... Она взбудоражила даже обывательские семьи.
Галимзян взглянул на осунувшееся лицо Хусаина, на глубокие впадины вокруг его черных глаз: сколько забот у человека!
Ямашев вспомнил о своем разговоре с женой и рассказал о нем Галимзяну.
— Моя Александра Михайловна,— сказал Галимзян,— тоже вон говорит, чего я свивался с этой татарской нотой. Тебе русских газет не хватает? Лучше бы обучал барчуков русскому языку и делая бы деньги».
— И что ты ей ответил? — поинтересовался Хусаин.
— Сказал, что я же татарин,— Галимзян; поднялся со стула и подошел к окну.— Что среди татар очень мало грамотных людей, в особенности марксистов. Что мой первейший долг — это служение своему народу. Сказал, что мне хочется, подобно бакенщику, зажигать путеводные огни для трудящейся бедноты. Надо направить их по исторически правильному пути. Но нет, не поняла. И что ты будешь делать! Мы, говорит, живем в России. Вопрос может быть решен только русским пролетариатом, следовательно, нам нечего мелочиться, связывая себя с другими национальностями.
Хусаин подошел к Галимзяну и обнял его за плечи;
— Тяжело нам, но не будем сдаваться!.. Вот, кстати о русском языке: моя Хадича тоже хочет продолжить свою учебу. Не возьмешься ли ты, Галимзян, за ее обучение?
— Пусть приходит, пожалуйста!.. Они еще долго стояли у окна и наблюдали за улицей.
Двигались возы с сеном, сидя верхом на верблюдах или вьючив на их горбы тюки с грузом, проезжали казахи, туркмены. Пролетел в легкой кошевке какой-то городской богач... ходят из дома в дом оборванцы нищие...
Заговорили о повседневных делах, перешли к очередному номеру, вспоминал Фархутдина с Чинбулатом. них до сих пор не было никаких вестей.
Сразу же после выхода в свет Ямашев послал первый номер «Урала» Габдулле Тукаеву, На пятый день газета дошла до адресата, и поэт, отложив все дела, развернул ее, окинул взглядом страницы и углубился в чтение. Склонив голову на бок, он глотал строку за строкой, потом вскочил на ноги и стал ходить из угла в угол... Да, в прошлом году он часто посещал собрания уральских социал-демократов. Мало того, по мере сил старался помогать им — и они печатали революционные песни в типографии Мутыги. Скрываясь от посторонних глаз, Габдулла даже расклеивал листовки на заборах в Уральске, раздавал рыболовам, что сидели с удочками на берегу озера по утрам. Но все это было минутный увлечением. Его целиком захватила поэзия. Он принадлежал ев безраздельно и всем сердцем чувствовал это...
Но теперь он стал обвинять себя в трусости, считая свой отход от левых чуть ли не предательством. В иен вспыхнуло чувство восхищения журналистским талантом Ямашева и даже какая-то зависть к нему.
По правде говоря, Тукай не очень верил, что Хусаин может быть до такой степени смел и последователен. Он снова сел за стол и на этот раз, уже не отрываясь, от начала до конца прочитал все статьи и заметки в газете.
— Удивительное дело! — громко произнес он.— Какая татарская газета еще может так писать?!
В эту минуту Габдулле захотелось с кем-то поделиться своими впечатлениями, но, как назло, куда-то запропастился кари. На столе лежат пьесы на русском языке. Куда же ушел Миннебай?
Габдулла взял газету и вышел в коридор. Спустился к Сиразетдину, который вместе с ним учился в медресе Мутыгуллы-хазрета, а теперь работал конторщиком в этой же гостинице «Казань». К сожалению, и его не видно за своим столом. Видимо, пошел по делам...