Проезжая по оренбургским улицам, Хусаин перебирал в памяти те тревожные, нелегкие дни, пока его внимание не привлек караван верблюдов: купцы следовали из Бухары. Когда они скрылись из глаз, на улице показался всадник с плетью в руках. Судя по одежде, он был башкиром и, видимо, ехал издалека: конь под ним был весь в мыле. Потом" пришлось остановить лошадь: по улице казахи-чабаны гнали отару овец. Крик стоял такой что пришлось объясняться друг с другом жестами и мимикой.
Население Оренбурга было пестрым кого только не встретишь на улицах! Много военных, особенно казаков, много русских и татар;
Город, основанный в петровские времена, долгие годы выполнял роль крепости, был одним из форпостов, созданных для того, чтобы держать в повиновений народы Азии,..
Вскоре показался белый минарет Каравансарайской мечети. Он был настоящим украшением Оренбурга, памятником тому, кто его создал.
Мысли Хусаина опять вернулись к предстоящим делам. Сегодня он впервые сможет свободно посидеть и поговорить с другом — большевиком Галимзяном Сайфутдиновым.
— Как дела у Галимзяна? Почему он не приехал на вокзал? — спросил он у Чинбулата.
— Здоровье у него ничего, Хусаин-ага. А почему он не смог приехать, я думаю, вы сами понимаете. Он ведь здесь в ссылке. В последнее время здорово стали следить за ним.
— Вот оно что! — сказал Хусаин.— Ему, наверное, редко приходится бывать среди людей.
Чинбулат улыбнулся:
— Иногда он находит случай. А сегодняшняя предосторожность его — ради вас. Мы остановимся не в его квартире. Есть условленное место. В доме хозяина вот этой лошади. Заедем туда, Галимзян-ага ждет нас.
Еще будучи в Уфе, Хусаин получил от Галимзяна Сайфутдинова письмо. «Или я сам встречу, или пошлю к вам надежного человека»,— писал он. Теперь Хусаин вспомнил это письмо. «Жизнь учит парня, вот и он стал с уважением относиться к конспирации»,— размышлял Ямашев, поглядывая на своего спутника.
Проехали центральные улицы города и вскоре остановились у ворот одноэтажного каменного дома. Чинбулат быстро открыл ворота, завел во двор лошадь и стал ее распрягать. Хусаин уже подходил к дому, когда на пороге появился сам Галимзян Сайфутдинов — осанистый и по-молодому стройный. Друзья обнялись...
В доме пахло жареным луком и табачным дымом. И как бывает только в домах одиноких женщин, все здесь было аккуратно прибрано, все сверкало чистотой. На подоконниках цвела фуксия, на оштукатуренных и побеленных стенах висели картины и портреты.
— Будь как дома,— говорил Галимзян.— Хозяйка — свой человек и всегда готова нам помочь.
Хусаин еще раз окинул взглядом обстановку комнаты. Было видно, что хозяйка дома любит цветы: на
240
столе, на подоконниках стояли горшочки с геранью. На картинах были изображены всадники-казаки. Усы у всех лихо закручены, на голове — папахи или бескозырки, осанка прямая, гордая... По всей вероятности, хозяева были казаками.
Вдруг приоткрылась дверь комнаты — показался Чинбулат:
— Ну, я ухожу. Больше я вам не нужен, надеюсь?
— Чего заспешил? — улыбнулся Галимзян.— Скоро чай будет готов.
— Нет, мне надо на смену. Лошадь я напоил, сена дал,— сказал Чинбулат.
— Спасибо. Ты запомни этот дом. Если возникнет что-то спешное...
— Я знаю, Галимзян-ага.
Когда Чинбулат ушел, Галимзян сказал, что сейчас познакомит гостя с хозяйкой.
Через минуту он явился с пожилой русской женщиной. По всему было видно, что эта простая казачка много повидала на своем веку.
Анфиса Петровна, так звали хозяйку дома, переживала очень тяжелые дни: в начале лета утонул ее единственный сын. Служил он в семнадцатом казачьем полку. Казаки отказались участвовать в подавлении рабочей стачки. За это полк был расформирован. Сын Анфисы Петровны был одним из зачинщиков солдатского мятежа. Избежать жестокого наказания «помогла» ему преждевременная смерть.
— Вас постигло большое несчастье,— сказал Хусаин, выслушав краткую исповедь женщины.— Я глубоко разделяю ваше горе,
Анфиса Петровна добавила, что она осталась совсем одна: сноха с внучкой ушла к своим родителям.
Я всегда болела душой, видя, как казаки обижают ни в чем не повинных людей,— проговорила она, «Вот на такую квартиру мне надо устроиться,— подумал Хусаин.— У Тимерши долго нельзя оставаться».