— Едешь в поисках работы? Бежишь от голода, а? — спросил Хусаин.
— Э-э, Хусаин-абый, из-за куска хлеба человек куда угодно может податься!..
— Очень плохо в Надирове?
— Голод там, Хусаин-абый, вот и снялся с места...
— А что же ты не взял с собой Хафазу?
— Ты лучше спроси, Хусаин-абый, откуда я нашел деньги на один билет? А потом... забеременела Хафаза. Только бы — дал аллах — разрешилась. Если повезет и удастся устроиться, тогда, может, их и возьму к себе...
На Фархутдине был старенький ситцевый бешмет, засаленная шапка без оторочки. Щеки заросли густой щетиной. Видать, в дороге парню пришлось несладко.
— А ну-ка, выйдем из этого затхлого зала,— сказал Хусаин.
— Конь наш недалеко,— добавил спутник Ямашева. Пробившись свозь толчею людей, они оказались на
привокзальной площади, пересекли ее и остановились у коновязи.
Башкир вывел лошадь с жеребенком на дорогу:
— Поедем?
— Я еще и сам не успел устроиться на квартиру, пока живу у одного знакомого,— сказал Ямашев,— но я .не могу оставить тебя одного, Фархутдин. Поедем с нами, что-нибудь придумаем по дороге. Тебе ведь все равно негде остановиться?
— Негде, Хусаин-абый. Но я не могу с вами: нельзя мне тратить время зря, надо сегодня же заглянуть в железнодорожную мастерскую, узнать насчет работы.
— А у тебя есть какое-нибудь ремесло?— спросил башкир:
— Я работал в кузнице молотобойцем,— сказал Фархутдин.
— В таком случае, братец, сейчас же иди в контору, займись своим делом и постарайся устроиться в бараке, а если ничего не получится, придешь ко мне,— посоветовал башкир и стал объяснять Фархутдину, как и где разыскать его в случае неудачи.
— Ну, вроде все налаживается,— посветлел лицом Хусаин и, садясь в тарантас, протянул Фархутдину деньги. Фархутдин глубоко вздохнул и, с минуту помолчав, сказал:
— Я беру твои деньги, Хусаин-абый. У меня нет другого выхода. Но... беру в долг.
— Я ведь тебе не милостыню подаю,— сказал Хусаин.— Ты со мной так не разговаривай и помни: если не сумеешь устроиться, найди меня, я буду на улице Неплюева, в доме Тимерши Соловьева. Если не застанешь меня; немного подожди. Договорились?— И когда лошадь тронулась с места, добавил: — Я прошлой зимой в Надирове видел твою Хафазу и твоих родителей. Очень хорошие, добрые люди.
— Мне, Хусаин-абый, рассказывали, что ты заходил к нам; Большое тебе спасибо!
— Перед поездкой в Уфу я больше недели жил в Альметьевску и выезжал в аулы...
— Все понятно, Хусаин-абый — подмигнул Фархутдин.
А Ямашев, не дрогнув бровью, продолжал:
— Вот так, Фархутдин: если с работой ничего не выйдет, не забудь, что я тебе сказал. Сперва разыщи Чинбулата, а потом и меня,
— В мастерской все меня знают,— не без гордости проговорил башкир.— Если скажешь, что ищешь такелажника Чинбулата—башкирского князя, любой меня найдет.— И он засмеялся, обнажив белый ряд зубов.
— Все один вопрос, Хусаин-абый. Жива ли Фатимабике-апа, жива ли Накия? — шагая рядом с тарантасом,. спросил Фархутдин.
— Мы получаем от них письма,- Живы и здоровы. Спасибо, Фархутдин.
— Когда я лежал в больнице, они ходили за мной, как за своим сыном. Большое им спасибо.
Вспомнив про свои трудные дни, Фархутдин прослезился и, отвернувшись, в сторону, проговорил:
— Ну, ладно, до свидания. Встретил вас, как-то легче стало на душе, будто отца родного повидал.
Хусаин улыбнулся и помахал Фархутдину рукой.
Фархутдин долго смотрел вслед добрым товарищам, пока гнедая кобыла и жеребенок не скрылись из глаз. Потом поправил на спине котомку и зашагал обратно к вокзалу.
Хусаин, не переставая удивляться этой встрече, думал о Фархутдине и вспоминал те дни, когда печатал & бане прокламации и раздавал их надежным людям. А, будучи в Надирове, не удержался и зашел в дом Фархутдина. В старом, под соломенной крышей, домике его встретила нищета. Больной старик, согбенная, забитая нуждой старушка, рано утратившая молодость сноха...
Сноха попалась старикам умная и работящая. Она терпеливо выслушала рассказ Хусаин» о Фархутдине. А когда он сказал, что о нем есть кому позаботиться, и что Фархутдин скоро понравится, от души поблагодарила Хусаина. Хусаин наказал им почаще заглядывать к его младшей сестре Хадичабикэ...