Осенний ветер гнал по степи катун-траву — и она бежала по бескрайней пустыне, словно стада смятенных овец, и кто мог сказать, где найдет свое пристанище сорванная с корней степная трава. Ветер разнесет по свету семена перекати-поля. Примет" ли изб добрая зт* ля, или истлеют они на каменистой почве, один аллах только знал...
Фархутдин, не отходя от вагонного окна, все смотрел на серые клубки, бегущие по степи, и раздумывал о своей судьбе, которая гнала его из конца в конец по чужим краям, как осенний ветер гонит сухую траву...
За станцией Сырт степная речка Сакмарка словно утомилась бежать за поездом, свернула от полотна железной дороги в тихую, заросшую тальником, лощу. Скоро и Оренбург. Если пошлет аллах, то Фархутдин после всех мытарств обретет, наконец, свое пристанище.
Поезд влетел в узкий коридор моста — г и Фархутдин, отскочив от окна, с минуту стоял, оглушенный невообразимым грохотом, и не мог собраться с мыслями.. Но вот пассажиры стали торопливо собирать свой дорожный скарб, перебрасывать котомки через плечо — и он догадался: подъезжали к станции. Показались купола церквей, островерхие минареты мечетей и — словно из марева — стали выплывать каменные строения домов, серые ущелья улиц. Оренбург!
К вокзалу поезд подошел с тяжелым сипением и свистом. Люди столпились в тамбуре в нетерпеливом стремлении выбраться поскорее на волю. Протискиваясь сквозь толпу, Фархутдин сошел с подножки вагона я протянул свой билет кондуктору. Каменные стены вокзала показались ему неприветливыми, чужими и холодными. Непрерывные гудки маневренного паровоза бередили душу, напоминая жалобный крик раненой птицы, и Фархутдина охватила тоска. Не то от долгой езды в поезде, не то от голода у него закружилась голова...
Придя в себя и оглядевшись, Фархутдин направился к дверям вокзала. Первым делом надо было узнать от кого-нибудь, куда приезжему человеку податься. Правда, и до приезда сюда он говорил со многими знающими этот край людьми, и седобородые аксакалы дали ему немало советов. Желающих рассказать про Оренбуржье немало нашлось и по дороге. От них он узнал, что в начале этого года закончилось строительство Ташкентской железной дороги, которая соединила Россию со Средней Азией. Что же касается самого Оренбурга, то город этот стоит как бы на границе между Востоком и Западом. Недавно здесь открылись крупные железнодорожные мастерские. Все это Фархутдин держал в своей памяти, но сейчас этого было мало.
В гулком здании вокзала Фархутдин несколько ми« нут стоял в нерешительности, не зная, куда идти и с кем заговорить, потом стал прислушиваться к голосам в надежде опознать земляка. Вскоре ему показалось, что кто-то поблизости разговаривает по-татарски. Он даже уловил слова: «Видимо, задержалась...».
Пробравшись сквозь толпу, Фархутдин заметил двух собеседников. Один из них — в шляпе и черном драповом пальто — стоял к Фархутдину спиной. Другой, помоложе, был в стареньком бешмете на ватной подкладке и в лисьей, с хвостиком, шапке. По странному говору, по шапке и валяным катанкам, подвязанным у колен веревкой, Фархутдин опознал башкира. Тот, что был в добротной одежде, говорил: «Наверно, не смогла попасть в поезд во время пересадки...» Голос этого человека показался Фархутдину очень знакомым. Он подошел поближе. Человек обернулся и — видит аллах — это был Хусаин Ямашев! Узнав его, Фархутдин на какое-то мгновение потерял дар речи. Потом радостно вскрикнул:
— Хусаин-абый?!
Хусаин не меньше Фархутдина был удивлен, такой встрече:
— Это ты, Фархутдин?
— Да, Хусаин-абый, это я и есть!
— Вот так раз! Откуда же ты?
— Из родных мест. Я никак не мог бы подумать, Хусаин-абый, что встречу вас здесь. Живы-здоровы ли? Значит, и вы решили приехать в эти края...
Фархутдин поспешно протянул руки. Пожимая жесткие, шершавые ладони Фархутдина, Хусаин сказал, что собирается стать жителем Оренбурга, что вот этим поездом должна была приехать Хадича, но почему-то задержалась.
Хусаин обратил внимание на глубокий шрам, так резко изменивший лицо Фархутдина: шрам тянулся от лба до самого подбородка и портил когда-то красивое лицо парня. Да и в глазах Фархутдина Хусаин уже не нашел той наивно-детской уверенности, которая отличила его от ровесников. Они словно потускнели от тяжелых жизненных неурядиц.