- Ничего такого про Хусаина я не скажу. Не хочу греха брать на душу, Бибифатима абстай. Да сохрани аллах! И все-таки... не-по-рядок, - Ну?
— Все ж таки... в вашу округу ведут следы смутьянов.
— И-и, чушь несусветная!— воскликнула Бибифатима.— Какие здесь могут быть смутьяны! Слава аллаху, хорошо знаем всех своих соседей. Верно, ошибаешься ты, Гайнулла.
— Это уж, Бибифатима абстай, не сам я придумал. Люди вы хорошие, свои — так уж и быть, скажу: за вашим кварталом установлен надзор. Кто-то тут недалече заодно со смутьянами действует.
— Нас-то не подозреваешь, наверно, Гайнулла?
— Аллах сохрани! Кто вы такие — о том двадцать лет имею понятие. Сохрани аллах! Оттого только говорю, что сын ваш, хороший и примерный джигит, но как бы те дьяволы голову ему не затуманили. И то ведь — желаю ему только хорошего... Возьмут да упекут! А как соседи?.. Вы говорите, хорошо знаете их, Бибифатима абстай?
— Всех знаю, слава аллаху. Все очень славные люди,
— Так-то оно так, Бибифатима абстай, но коль начал, откроюсь уж — только я не говорил, и вы не слышали... Не велено. Чего не надо, не расспрашивайте, в общем — ни гу-гу...
Гайнулла какое-то время как бы раздумывал: говорить или нет? Хусаин, стараясь не дышать, прильнул ухом к двери. Тут некстати спрыгнула с сундука кошка, стала проситься в другую комнату. Хусаин едва успел отскочить в сторону, как кто-то толкнул дверь.
Мать! Впустив кошку, она прикрыла дверную створку, налила ей молока, что-то ласково сказала и вернулась к разговору с Гайнуллой.
— Прервала я тебя из-за нашей кошки, Гайнулла,— сказала она.— О чем это ты начал было рассказывать?
— А то хотел сказать, Бибифатима абстай,— только никому ни гу-гу!— сегодня утром на моей будке приклеили прокламацию. А написана-то она по-татарски. Обошел участок, возвращаюсь и вижу — толпа возле моей будки. Один, вроде бы, шакирд, читает, а остальные, разинув рот, слушают. Ну, что это, а?.. Спрашиваю их: что за нарушение порядка?
«Подойди ближе, Гайнулла абзый, послушай-ка я ты,— говорит один,— очень правильные слова написаны здесь».
Не богохульство ли это? Не против ли порядка? Все ля во закону? Послушал, Бибифатима абстай,— волосы встали дыбом. Самого его величества государь-императора подлыми словами ругают, богатых людей и мулл позором клеймят. Мыслимое ли дело? И эти безбожники-ривлютсионеры пропечатали все слова в точности на нашинском языке, расшиби их гром! А народ уши развесил! Народ ведь он бестолковый — разинув рот, слушает. И верят всему. На все воля аллаха, но такого беспорядка в моем квартале еще не было, Только, Бибифатима абстай, никому ни гу-гу...
У Хусаина словно камень свалился с плеч: радостную весть принес полицейский!
Хусаин терпеть не мог Гайнуллу, презирая его за притворную набожность и лицемерие. Одна физиономия его с красным носом и торчащими усами вызывала у Хусаина брезгливость. И вот этот презренный человек, сам того не ведая, принес такое известие, что стал чуть ли ни желанным гостем. Стало быть, «товар» миновал опасный путь и достиг адресата. Стало быть, товарищи уже в утренние часы сумели пустить его в дело. Все получилось как нельзя лучше! Люди читают листовки, интересуются.
На душе повеселело, и Хусаин даже подумал: «А не войти ли к ним в комнату да не пожать ли руку будочнику?» Но, отмахнувшись от этой мысли, он стал терпеливо ждать ухода Гайнуллы.
Хусаин раздвинул занавески и распахнул окно: показалось, будто звякнула щеколда калитки.
Майский ветерок влетел в комнату, принес с собой запахи весенней земли и тополиных почек. Хусаин прилег на подоконник, оглядел двор, улицу: никого!
Отошел от окна, присел к столу, взялся за перо и тут же отложил его: «Подожди-ка, а почему нет Гильфана? Ведь уже половина девятого».
Гильфан должен был прийти к нему рано утром и забрать спрятанные на чердаке прокламации. Почему же его нет? Неужто на след навали? А может, арестовали Гильфана?
И вдруг снова звякнула щеколда. Хусаин быстро вышел из-за стола и вновь заглянул в окно: вошедший был совсем не тем человеком, кого он ждал. Не зная, что и предположить, Хусаин принялся наблюдать за неизвестным. Парень был явно деревенским. Чего только стоила его тюбетейка! А рубаха из холстины и портки в красную полоску, прикрытые спереди фартуком! Войдя во двор и настороженно посматривая по сторонам, парень сделал несколько шагов и, словно испугавшись чего-то, прижался к стене дома. Когда Хусаин перешел к другому окну, его уже не было видно. Нечаянно сбив цветок с большого розового куста, стоявшего в кадке в углу комнаты, Хусаин наклонился, осторожно взял его в руки и положил на подоконник. Тем временем незнакомец уже оказался посредине двора и, к удивлению Хусаина, потянулся к белью, висевшему на веревке. Хусаин, не двигаясь с места, решил проследить за вором до конца. А тот торопливо запихивал за фартук все, что попадалось под руку.