Пили чай. «Бутошник» вздыхал и охал, чмокая, прихлебывал из чашки. Сейчас, видимо, он отставил чашку в сторону, потому что, громко кашлянув для порядка, забубнил опять с хрипотцой:
— Я все про покойного Минхажа абзыя. Пусть блаженствует в раю: до чего нескаредным, до чего милосердным он был... Как-то иду в часть, к приставу. Навстречу—он. Гляди-ка, говорит, братец Гайнулла, все к тебе так ладно пристало. Выглядишь, говорит, нисколечко не хуже русских жандармов. И усы — во! И сапоги с узором. И каждый кулак, говорит, у тебя, что кувалда. Только, говорит, вот брюхом не выдался — маловато оно у тебя. Надо бы подрастить брюхо-то: пусть авторитет нашей нации возвышается...
Гайнулла самодовольно хихикнул.
— Я отвечаю ему: Минхаж абзый, дело-то наше беспокойное, много приходится ходить. Народ окончательно испортился, непорядок там и тут. К тому же, говорю, я ведь, Минхаж абзый, человек не богатый, как вы.— Он опять мне: «Ты только скажи, хочешь отрастить брюхо?».
Будочник не смог сдержать себя и вновь захлебнулся в смехе:
— Порадел бы, говорю если б что вышло. Как не постараться ради своих мусульманских братьев. Покойный мне тут и скажи: «Раз того желаешь, как будешь мерзнуть в своей будке, или, к примеру, в горле у тебя пересохнет, заходи, говорит, прямо ко мне. Если, говорит, меня не застанешь, то Бибифатима абстай завсегда дома. Она попотчует тебя. Так, говорит, мало-помалу брюхо и отрастишь. И нация наша, говорит, не будет в конце концов в обиде...».
— Очень любил шутить покойный,— проговорила мать.— Остер был на язык.
— Самое главное — щедрым был щедрым,— вставил Гайнулла, — дай бог блаженства ему в раю. Слыхал, что сороковины провели очень хорошо.
— Постарались, как смогли,
— Недурственно, недурственно! Вот уж праведное дело сделали.
— Пожалуйста, Гайнулла, ешь и пей досыта. Отведай вот варенья.
— Распрекрасное варенье! Очень даже вкусное. Сами варили?
— Невестка с дочерью. Мне самой, благодарение аллаху, не дают слишком работать.
— Субханалла, субханалла! Невестка-то ваша, видать, на все руки мастерица. Очень это славно, дай аллах им, молодым, счастья в жизни.
— Спасибо за хорошие пожелания.
— Коль уж разговор такой зашел, может, нынче и не стоило ничего желать-то. И то сказать Бибифатима, молодежь того... совсем испортилась. Сбилась, говорю, с пути молодежь-то. Не-порядок!..
— Может, и так. Вам видней — вы все время находитесь на людях. Только скажу: мои дети, слава аллаху, ведут себя вполне благопристойно.
— И сын ваш Хусаин... благоразумен,— вставил полицейский.
Хусаин, услышав это, сдвинул брови. Было непонятно, то ли Гайнулла спрашивает, то ли утверждает.
— Благодарение аллаху,— кротко сказала Бибифатима.
Некоторое время оба молчали. В тишине комнаты было слышно, как будочник, отдуваясь, цедил из блюдца чай.
Потом Гайнулла вновь забубнил. Поинтересовался, где сейчас жена Хусаина. Узнав, что она гостит в Чистополе у родителей, заговорщицким тоном посоветовал:
— Как бы там ни было, Бибифатима абстай, е сына не надо спускать глаз. На плохую бы дорожку, того гляди, не свернул. А то теперь студины да ривлютсионеры всякие стали безобразничать. Пусть сохранит его аллах, единственный, говорю, у вас сын, как бы невзначай с пути не сбился.
— К чему это ты, Гайнулла?— встрепенулась Бибифатима.— Плохих разговоров нигде о моем сыне не было!
Хусаин уже оделся, подошел к двери и прислушался повнимательней.
— Ни я не говорил, ни вы не слышали, Бибифатима вбегай,— прохрипел Гайнулла,— И вообще: ни гу-гу!.. Нельзя, не велено...
Еще более беспокоясь, мать настойчиво спросила:
— Не пойму, куда ты клонишь, Гайнулла. Скажи уж все разом. Иль что случилось?
Казалось, сердце остановилось, и Хусаин почувствовал слабость во всем теле: неужели провалились? Строя самые разные предположения о том, что могло бы случиться, Хусаин тут же с радостью подумал о матери «Как она независимо себя ведет!» Она, конечно, обо всем догадывалась, знала и о том, чем был занят ее сын с товарищами минувшей ночью. Но, смотри-ка, как она невозмутима. Спасибо, мама! Будочник опять заговорил: