Ярмарка гудит, вокруг — ослепительная пестрота красок. Отец держит его крепко за руку, и они еле пробираются сквозь толпу. Хусаин всюду видит игрушки. Ах, какие игрушки — одна лучше другой! Лошадки с краше выгнутыми шеями, куклы с закрывающимися глазами, пугачи, которые стреляют как настоящие револьверы. А ярмарочный гвалт, а бойкая ярмарочная суета! Голова идет кругом. Тут пискливо верещат игрушечные гармошки, там раздаются печальные звуки курая, а чуть подалее — визжат «уйди-уйди» — надувные шары, и всюду, выкрикивая шутки-прибаутки, кричат на разные голоса зазывалы, хвалят свой товар. Гудит, стонет ярмарками вдруг сквозь толпу зевак несколько жандармов — вес они были тучные, а у одного свирепо топорщились усы — волокли куда-то юношу в студенческой куртке. Кто он, что за человек? Почему жандармы тащат его, вывернув руки, и безжалостно бьют по спине револьверной рукояткой? Помнится, и отец тогда не дал на вопросы сына вразумительного ответа. «На вора, будто, не смахивает,— сказал он.— Как бы не был политическим», А что значит «политический», Хусаин в ту пору не знал. Но это событие запомнилось ему на всю жизнь.
Хусаин усмехнулся: «Вот так: теперь ты сам «политический». Мысли незаметно перенеслись на сегодняшние заботы. «Благополучно ли добрались Гильфан и Джагфар? А как это хорошо, что слова правды, наконец, придут к родному народу на их родном языке! Впервые! Здорово, а?» Хусаин хорошо знает, что станет с прокламациями, если попадут они ненароком в руки жандармов. А вот того, что произойдет, когда эти прокламации окажутся у тех, кому они адресованы,— заводских рабочих, сельской бедноты, шакирдов,— он еще не может представить со всей ясностью. Поймут ли? Как отнесутся к этому? Ведь татарская беднота никогда еще не читала и не видывала воззваний на родном языке. К тому же, как мало среди них владеющих грамотой. Попадет листовка в руки не умеющего ни читать, ни писать, так и эдак повернет он ее и направится, чтобы узнать, что это за штука, к какому-нибудь грамотею-богачу, а тот еще отнесет ее к мулле. Как по цепочке. А те разве объяснят темному, забитому человеку, что в прокламации написано? Ну, а если, допустим, прочесть простым трудовым людям текст воззвания вслух, то поймут ли они все, что в нем сказано?
Хотя об этом и раньше немало размышлял Хусаин, но теперь, когда все, казалось, было сделано, внезапно в его душе зашевелились новые тревоги и сомнения. А вдруг это дело, в которое он и его товарищи вложили весь пыл своей души, старание и упорство, окажется пустым и напрасным?
До работы над прокламацией Хусаин никогда не задумывался всерьез над значением родного татарского языка. Потребность же писать для народа на этом языке пробудила в нем новые чувства и мысли - он понял, что невозможно оказать своему народу даже самую малую услугу, не зная родного языка, а тем более — служить ему. Это было неоспоримо. И он, собрав все татарские книги, что имелись в доме, стал перечитывать их с какой-то неистовой жадностью. Но, к сожалению, язык многих книг был далек от народного и не годился для прокламации. Вот и пришлось учиться писать так же понятно и доступно, как писал недавно скончавшийся народный просветитель Каюм Насыри. Рабочий Гильфан был последним судьей текста воззвания. Он и одобрил. И все-таки... как встретят люди прокламацию?..
Когда Хусаин проснулся, январское солнце уже смотрело в окна. Он приподнял голову и удивился, расслышав доносившийся из смежной комнаты мужской голос. Низкий, с хрипотцой, он вроде был Хусаину знаком, но не сразу пришла догадка. Когда узнал, кто там бубнит, Хусаин вскочил с постели: в соседней комнате с его матерью говорит не кто иной, как полицейский, прозванный среди татар «бутошником Гайнуллой». Терпеть не мог его Хусаин. К несчастью, он повадился ходить к Ямашевым после смерти отца. Не было дня, чтобы не зашел: дескать, мимо проходил, дай-ка загляну, как живете. Хусаин раньше прикидывался, будто не замечает его, во всяком случае, старался лишний раз не попадаться на глаза блюстителю закона. А сегодня... Какой черт привел его сюда? Может, что пронюхал? Или просто гак присматривается?..