И какой только народ не съезжается на ярмарку! Здесь и татары, и русские, и башкиры, и мордва... Десять дней гудит Альметьево. Иные, хоть и ни гроша в кармане, приходят на ярмарку потолкаться и поглазеть. И мужчины и женщины одеваются во все лучшее. На головах мужчин красуются стеганые шапки, из-за отсутствия меха прозванные в народе «убогими»; на плечах — чекмени из самого черного-пречерного домотканого сукна, а то — бешметы из манчестерского сукна. На женщинах — бешметы с новеньким сатиновым верхом и шали из козьего пуха. У девушек ногти выкрашены в ярко-красный цвет, а у женщин особой краской вычернены зубы. В такие дни особенно стараются показать себя девушки. Тут в ходу и серебряные сережки и браслеты, и розовые и голубые платья, украшенные оборками на подолах, и — улыбки, озорные, лукавые, бесхитростные...
И у всех: у мужчин, и у женщин, у молодых и старых,— на ногах белые, как сахар, чулки из домотканого сукна, а поверх них — семистрочные, новехонькие, как игрушки,— только что с колодки — лапти с узорной подковыркою.
Альметьевские парни угощают своих зазноб пряниками, договариваются о встречах на посиделках в черной бане или в чьей-то неприметной избе. Здесь, на ярмарке, передаются из рук в руки любовные письма, здесь же дарят девушки возлюбленным вышитые платочки.
Все это Хусаин, хотя и вырос в городе, знает досконально, до мелочей. Его трогает прямодушие деревенских людей, их чистосердечная простота и в то же время огорчает фанатизм и тупость — неизбежное следствие невежества, темноты и нищеты деревни. Немало совершается здесь мерзостей в нескончаемой грызне и схватках за «свое»; ради 'денежной мошны брат брату готов перегрызть горло... Нутро собственника, как камень, пригибает крестьянина к земле, приковывает к своей, хоть и плохонькой, домашности...
Дойдя до скособочившейся, почерневшей избы, Хадичабикэ остановилась и стала поджидать брата.
— Здесь? — спросил он, догнав сестру. Хадичабикэ повела его через жердяные ворота во
двор. Хусаин едва потянул на себя за веревочку дверь, как пахнуло сладковатым запахом лыка. Дверь из сеней в горницу была открыта. В избе ткали рогожу. Хадичабикэ вошла первой. Шедшему следом Хусаину пришлось сильно пригнуться под притолокой, чтоб не слетела шляпа с головы.
В комнате было душно и темно. Вошедшие грома» поприветствовали хозяев, хотя и не видели их лиц.
— Вагалейкем-ас-салям! Проходите,— ответил мужской голос.
Наконец, привыкнув к темноте, Хусаин увидел в глубине комнаты деревянный стан. За ним кто-то шевелился — не то старик, не то человек средних лет. Он был в холщовой рубахе и ткал рогожу, а рядом мальчик лет двенадцати поддерживал на бердечке лыковую основу.
Комнату освещала слабым мерцающим светом лучи на, установленная в светце на печной нише. Следить за лучиной и заменять ее, когда она догорала, новой, было, видимо, обязанностью маленькой, юркой, как веретено, девочки лет шести-семи. Как только Ямашевы вошли в комнату, она проворно сбросила уголек из светца в очаг и стала выбирать из сваленной на полу кучи новую щепу.
— Ой, как душно у вас, Закир абый! — сказала Хадичабикэ.— Почему окна не растворите?
— Нельзя открывать-то, Хадичабикэ-килен, хорошая моя,— откликнулся мужчина.— Нынче мошка замучила, будь она неладная. Айдате, проходите. Насима! Принимай гостей! А ты, дочка Фархана, сдвинь рогожки в сторону, пусть дядя с тетей сядут.
Напрасно Хадичабикэ и Хусаин пытались объяснить, что зашли на минутку, по делу, и что не следует хозяевам беспокоиться,— их все-таки заставили присесть на очищенный от лыка и рогожи краешек нар.
Подымай, подымай, бердечко, не разевай рот, сынок! — прикрикнул Закир. Он мастерски орудовал мочальными лентами, подчас не глядя на стан.
— По делу мы пришли,— сказала, переждав, Хадичабикэ.— Нам нужен Сиразетдин абый. Его нет, что ли, дома?
— А он, видать, к соседям зашел,— ответил Закир.— Култышка у него все не заживает. Вот уж три месяца, как приехал, а рана все гноится и гноится. Иди, сынок, за тебя сестра подержит, иди, скажи Сиразетдину абыю — гости, мол, пришли, тебя спрашивают.