Хусаин тоже втиснулся между своими товарищами и прижался спиной к горячему печному кожуху;
— А ты ведь, кажется, говорил, что от своего старика ушел навсегда. Теперь уж тоскуешь, Джагфар?
На бледном худощавом лице Джагфара скользнула сердитая ухмылка;
— Нет, я не об отце тоскую. Тем более — не о матери. У меня — мачеха. Заскучал всего лишь... о горячей печке с лежанкой. И-эх!..
Нарушив сонную тишину дома, все трое расхохотались.
— Ну, мне пора! — сказал Гильфан.— Завтра спозаранку на завод.
— Какое завтра! Скажи — сегодня! — поправил его Хусаин.
Стрелки часов показывали два.
— О-о, и мне надо собираться,— засуетился Джагфар,— Пишкадэмы у нас встают чуть заря для совершения омовения.
Хусаин половину отпечатанных прокламаций отдал Гильфану, нескольку листов протянул Джагфару и Оставшуюся часть засунул под матрац кровати.
— Задерживать не стану,— сказал он.— Как поступить с прокламациями, Гильфан, ты знаешь сам... А ты, Джагфар, подожди немного, посиди.
Джагфар придвинул к печке стул и уселся поудобнее. Хусаин и Гильфан на цыпочках вышли в темную прихожую.
Когда спустились вниз и вышли во двор, остановились, как зачарованные. Светила полная луна, казались сказочными снежные шапки на крышах Домов и заиндевевшие деревья. Мороз перехватывал дыхание. Хусаин и Гильфан переглянулись: «Ну, что ж, в добрый час!»
Гильфан проверил локтем, на месте ли прокламации, и сказал:
— Не беспокойся. Все будет как надо.
— Выйдешь на улицу — иди прямо к озеру,— посоветовал Хусаин.— Так будет вернее...
Гильфан озорно подмигнул:
— Я выпимший, под хмельком. Возвращаюсь с гулянки...
— Ну, гляди. Думаю, ты все понял, Гильфан.
Они направились к воротам. Под ногами поскрипывал снег, мороз обжигал щеки. Хусаин невольно обратил внимание на старенькие, изношенные сапоги и худой бешмет Гильфана. Нет, не была рассчитана его одежда на январские трескучие холода.
Приоткрыв калитку, Хусаин оглядел улицу: тишина, кругом — ни души. Только робко тявкнула пустолайка на той стороне. Видимо, стужа не позволяла ей быть слишком храброй, и она, скуля, тут же нырнула в подворотню и замолкла.
— Ну, иди,— сказал Хусаин, сжимая шершавую руку Гильфана.— Доброго пути, друг!
Гильфан, выйдя на улицу, быстро свернул в переулок и исчез из виду.
«Ушел»,— сказал про себя Хусаин, испытывая тревожное волнение, смешанное с радостным чувством торжества. С минуту постоял, прислушиваясь к шагам в гулкой морозной тишине, и, почувствовав, как стужа пробирается за воротник, закрыл на замок калитку и вприпрыжку побежал к крыльцу. Гильфан, по его предположению, сейчас должен был уже дойти до озера.
Через полчаса Хусаин вывел за калитку и Джагфара.
Когда, окончательно продрогнув, вернулся в свою комнату, стрелки часов приближались уже к трем. Потирая озябшие руки, Хусаин не переставал думать о своих товарищах, унесших свежие, пахнущие клеем и краской прокламации, и силился представить, где они сейчас, Гильфан и Джагфар, какими идут улицами и переулками, и желал им от всей души удачи.
«В добрый час! В добрый час!»— повторял он про себя и улыбался.
Сбросив ботинки, Хусаин разделся и юркнул под теплое стеганое одеяло. И только когда отогрелся, вспомнил, что не все еще сделал: следовало бы прибрать комнату, замести следы ночной работы, снять с окон глухие шторы, наконец, погасить лампу. Но не хотелось вставать с постели, и он лежал, покуда тяжелой дремотой не стали смыкаться веки. Но вдруг, будто кто его подтолкнул, он вскочил с кровати и торопливо стал наводить в комнате порядок. Задув лампу, он снял с окоп одеяла, и в комнату хлынуло лунное сияние. Сон теперь не шел, Словно плывущие разорванные облака, подступали разные мысли. Вначале Хусаин вспомнил об умершем отце. Рана была еще свежей и не успела зажить, Только две недели назад отметили сороковины покойника.
Хусаин попытался представить отца таким, каким помнил его в детстве. Крепкий и молодцеватый. Вот они шагают вместе по Ташаякской ярмарке. Хусаин в ту пору еще не был и шакирдом. Отец и сын нарядно одеты. На голове отца новехонькая каракулевая шапка с плоским верхом, какую носят приказчики-татары, на плечах — из бухарской ткани с узорами казакин со стоячим воротником, а он, Хусаин,— в яркой красной феске с кисточкой и в красивом бархатном камзоле зеленого цвета.