Съезд высказался за усиление политической работы среди нерусского населения и организацию на языках национальных меньшинств большевистских изданий, и Трофим видел, как радовался Хусаин: он бредил мечтой о выпуске газеты на родном языке. И сейчас для Хусаина это — не отдаленная мечта, а дело, которое поручает ему партия.
Большинство новостей приходило к Завадскому через Ямашева. Захаживали к больному и другие товарищи, но, как правило, обо всем, что происходило за стенами дома, рассказывал Завадскому Хусаин. В такие минуты Трофим, забыв о своей болезни, порывисто вскакивал с постели и начинал ходить из угла в угол. Казалось, он вот-вот оденется и вырвется на улицу.
Сегодня Хусаин заглянул к Завадскому в двенадцатом часу ночи, зная, что тот его ждет с нетерпением. Он присел возле кровати Завадского и сказал:
— Здравствуй, Трофим! Как самочувствие?
— Как всегда, друг...
Хусаин приложил ладонь ко лбу больного и заметил:
— И все же вроде спала у тебя температура. Завадский, чувствуя, что это говорится лишь для утешения, сердито сдвинул брови:
— Пусть этим лучше доктор займется! — и взглянул на Хусаина вопросительно: — Пожалуйста, не томи. Рассказывай...
— Сегодня получили съездовский номер «Пролетария»,— сказал Хусаин.— Получили и...
— Ну-ну? — нетерпеливо перебил его Трофим.— Подтверждается то, что мы слышали?
— Подтверждается,— ответил Хусаин. Глаза его засветились, будто он увидел что-то удивительное и яркое перед собой:— Центр призывает к вооруженному восстанию!
Трофим заерзал под одеялом, приподнялся на локтях.
— Хусаин, понимаешь ты мое положение?! — вскрикнул он вдруг и уронил на подушку голову. На крутом лбу Трофима выступил пот, губы задрожали.
У Хусаина подступил комок к горлу. Не размыкая век, пряча глаза от Хусаина, которые могли его выдать, Трофим произнес:
— Ну, рассказывай, как прошло заседание? Как ведут себя «те»?
«Те», о которых он спрашивал, были меньшевики, новоискровцы. Хусаин сказал, что заседание прошло шумно, оживленно... Большинство оказалось на стороне «Пролетария».
Хусаин знал, что для Трофима интересны малейшие подробности событий, и он говорил о том, как подло и предательски трусливо вел себя на комитете Кливанский, который приехал месяц назад из Женевы. Этот Кливанский объявил себя сторонником резолюции Женевской конференции меньшевиков, поэтому, дескать, он не признает тактической линии, разработанной третьим съездом партии.
— Но дела у них вообще-то дрянь,— заключил Хусаин.— На защиту Кливанского встали только несколько бородатых адвокатов из числа бывших комитетчиков — и все.
Хусаин с минуту помолчал.
— И все-таки нас маловато,— вздохнул он.— Даже двухсот членов РСДРП не набирается. А ведь Казань — не из маленьких городов, 132 тысячи населения. Только на заводах Алафузовых и Крестовниковых — пять тысяч рабочих...
— Знаю,— кивнул Трофим,— велика ответственность, которая ложится на наши плечи — вот о чем говорит это, друг Хусаин.
— Нам надо расти,— продолжал Ямашев.— У рабочего люда на многое раскрылись глаза. Лишь бы не попадались в силки эсеров и меньшевиков.
В начале мая забастовали крючники пароходных кампаний — «Волги», «Самолета», «Надежды», «Кавказа» и «Меркурия». Членам комитета приходилось часто бывать среди стачечников, организовывать их выступления, оказывать рабочим помощь и поддержку, когда они предъявляли хозяевам свои требования. После первомайского праздника забастовки новой волной захлестнули Казань и ее окрестности. Поднялись паркетчики фабрики Локка, рабочие паровой мельницы Моркваш, кожевники завода Шабанова, рабочие Бондюжского химического завода, казанские трамвайщики...
В такие дни преступно сидеть сложа руки. Каждое выступление народных масс надо направить в революционное русло.
— Рабочие теперь неудержимо рвутся к борьбе! — говорил Ямашев, разгорячась.
В соседней комнате начали бить часы: двенадцать. Хусаин поднялся со стула:
— Отдыхай, Трофим. Спокойной ночи!..
Хадича еще не спала. Она устало сидела за столом.
— Ужин, наверно, остыл: то ставлю на огонь, то снимаю,— сказала она мужу.