Хусаин покрыл противень листком с текстом прокламации, провел резиновым валиком. На ровном слое студенистой массы отпечатался оригинал. Затем Хусаин наложил на противень чистый лист бумаги и, коснувшись его валиком, рывком оторвал от желатина. Взглянув на лист, поморщился.
— Э-эх, расплывается краска!
— Не беда, первый блин всегда комом,— проговорил Джагфар.
— Дай-ка другой листок,— обратился Хусаин к Гильфану.— Попробуем еще раз.
Ловким движением рук он накинул на желатин гектографа чистый лист, прижал сверху валиком и через минуту отодрал его с легким треском:
— Эге, ребята, кажется, получается. И не плохо! Смотрите!
«Расиеский сатсиал-димакратический эшчелэр партиясы»,— четко отпечаталась верхняя строка прокламации, и, заикаясь от волнения, Гильфан стал читать:
— Тоташыгыз бергэ, бетен доньянын эшчелэре! Хусаин, не в силах сдержать себя» радовался, словно ребенок:
— Получилось! Получилось ведь, ребятки!
— Здорово! То, что надо!— воскликнул Гильфан.
А Джагфар, казалось, вообще лишился дара речи, Он старался быть степенным и серьезным, но губы расплывались в улыбке, и он раскраснелся, как девушка.
— Значит, будут у нас прокламации,— торжественно сказал Хусаин,— Ну, что ж, засучим рукава и за дело, джигиты!
Он сбросил куртку и закатал рукава сорочки...
Молодые конспираторы печатали прокламации, забыв, казалось, обо всем на свете, и только изредка перебрасывались словами.
А начали они свою работу еще засветло. Выставили наблюдательный пост: сестра Хусаина Хадичабикэ, пока было светло, прохаживалась во дворе, и только когда стемнело, закрыли ворота и двери на все запоры, она оставила пост.
Поначалу дело не клеилось. Долго провозились у плиты, варя желатиновый студень так, как надо. Много перепортили бумаги! Казалось, вот-вот потеряют надежду, на успех, как неожиданно все стало налаживаться. Досадно было бы Хусаину, если бы ничего не получилось. Ведь именно ему поручили в комитете РСДРП выпустить прокламацию на татарском языке, и он дал слово члену комитета Андрею Кулеше, что справится с заданием.
Получив русский текст прокламации, Хусаин приступил к работе в тот же день. Прокламация рассказывала о классовой борьбе и призывала рабочих к единению, к политической борьбе под знаменем социал-демократии. Хусаин очень старался, но с первого присеста перевести текст на татарский язык ему не удалось. Не хватало слов, которые могли бы точно передать содержание новых понятий, политических терминов и были бы доступны и ясны для простого люда. Этих слов он не находил...
За помощью Хусаин обратился к давнишнему своему другу и однокашнику по медресе «Мухаммадия» Джагфару, затем к Гафуру, который выделялся среди учащихся литературными способностями и увлекался марксизмом. И вот прокламация переведена — и, кажется, получилось хорошо. Но Хусаин и теперь не переставал спрашивать себя: все ли поймут в ней рабочие? И он решил проверить свои сомнения, пригласив на этот раз Гильфана. Этот парень, работавший на заводе Крестовникова, был надежным человеком. С ним еще раз внесли поправки, уточнения.
И вот сейчас на гектографе лежит последний лист бумаги...
— Сколько мы отпечатали?— спрашивает Хусаин.
— Пятьдесят шесть,— отвечает Гильфан, пересчитав прокламации.
— Многовато испортили,— с сожалением сказал Хусаин.— А больше отпечатать не сможем — краски не хватит. А жаль!
— Хорошо и то, что получилось,— сказал Джагфар.— Я вообще сомневался, что у нас что-то выйдет...
Глядя на противень с желатином, они молча переживали одно и то же чувство исполненного долга. Не будь это дело связано с большим риском, быть может, оно я не показалось бы столь значительным. Ведь пришлось обдумывать каждый свой шаг, каждое движение, строго соблюдая конспирацию. Но, как бы то ни было, все тревоги теперь позади.
Джагфар вдруг почувствовал озноб, прислонился к печке, выведенной в комнату одной боковиной.
— Дает зима жизни!— пристроившись рядом с ним, сказал Гильфан.
— Январь нынче лют морозами,— заметил Джагфар,— Эх, жил бы я сейчас в деревне, у отца,— и он сдвинул тюбетейку набок,— не слезал бы с печки!