А второй путь?.. Он опасен и очень-очень нелегок. Встав на него, не увидишь никаких житейских радостей. По твоим пятам беспрерывно будут следовать ищейки. Попадешься, и бросят тебя в мрачные застенки. Вот и выбирай, Хусаин, одну из этих двух дорог!..
Со стороны Крестовниковского завода, громыхая на всю улицу, мчался конный трамвай. Видно, это была последняя конка. Кучер съежился, вконец продрог, дождь проникал под зонт. Пропустив конку, Хусаин долго стоял, глядя на ее удаляющиеся тусклые фонари, Когда конка исчезла из виду, он перешагнул через лужу и пошел дальше.
Да, с отцом он, пожалуй, как-нибудь смог бы объясниться. Хусаин верит в его ум и прозорливость. Но разве время сейчас для объяснений?
Занятый своими мыслями, Хусаин не сразу обратил внимание на глухой рокот станков, доносившийся с противоположной стороны улицы. Он дошел до завода Крестовниковых! Прямо перед ним возвышалось темное кирпичное здание. Из окон с железными решетками пробивался мутный желтоватый свет. Хусаин знал: за кирпичными стенами в этот полуночный час рабочие варят мыло, Там духота, раскаленный воздух, зловоние, И каждый день по четырнадцать часов работают люди в этом аду. Татарские парни и девушки выполняют самые тяжелые работы. И к каким только хитростям не прибегают хозяева, чтобы удержать с них последние копейки, взыскать штрафы...
Хусаин остановился и долго прислушивался к заводскому гулу, который в эту темную осеннюю ночь казался особенно зловещим и неукротимым.
«А ты, отец, говоришь: брось эти дела,— покачал годовой Хусаин,— Впрочем, у тебя была своя дорога, ты жил, полагая, что она верпа...»
Из-за угла вывернулся пьяный. Горланя свою бесшабашную песню, он поднял на ноги всех окрестных собак, пересек улицу и так же внезапно, как появился, исчез в противоположном переулке. Выскочившие из под воротен псы все еще долго не могли успокоиться, и ночные сторожа один за другим начали бить в свои колотушки.
Потом снова наступила тишина, неуютная, с осенним ветром и дождем,
«А что ли прийти и объясниться с отцом?— решил Хусаин — Дорогой отец, неужто ты не видишь, как страдает в нужде наш народ? Ты же сам рассказывал мне об унижениях и незаслуженных обидах, которые пришлось испытать тебе в молодости. Путь, которым ты шел в жизни, приводил к благополучию лишь тех, кому случайно повезло, а чаще всего тех, кто потерял стыд и совесть. А я буду бороться за то, чтобы сделать всех людей счастливыми!»
Надо сказать об этом так, чтобы не обидеть отца и не утомить его своим разговором.
Но тут же Хусаин почувствовал, несколько бессмысленно его намерение, и замедлил шаг. Действительно найдется ли еще кто-нибудь на свете наивнее его? Отец лежит на смертном одре, а он собирается объяснить ему свои взгляды на жизнь. Нет, нет! Он сейчас не предпримет ничего. Как же быть? Ничего не говорить отцу — разве тоже не обман? Остались последние дни, а возможно, и последние часы его жизни».
Дождь становился все сильней, вода просачивалась сквозь легкую ткань зонта и стекала по стержню за рукав, но Хусаин не замечал этого и брел по лужам в промокших насквозь ботинках.
«Нет, лучше, пожалуй, так,— продолжал он строить планы.— Скажу: отец, ты выздоравливай, встань скорее на ноги, а потом я тебе все, все расскажу. Ведь я ничего от тебя не скрывал. Даже то, чего не хотелось бы тебе знать, что заведомо считалось тобой ошибочным, я говорил всегда, глядя прямо в твои глаза. Поговорим, отец, обо всем — и о пути, по которому я пойду, и о моем счастье. Только выздоравливай поскорей,— надеюсь, ты поймешь меня...»
Хусаином овладело чувство внезапного освобождения. Мысленно повтори еще и еще раз слова, которые он скажет отцу, он толкнул мокрую, отяжелевшую калитку.
Хусаин еще не знал, что, взбежав по лестнице наверх, услышит тяжелую весть. Что бросится ему ив шею его добрая и всегда уравновешенная мать. Что встретит его, громко рыдая, толпа родственников. Он еще не знал, что пять минут назад отец его скончался...
В доме Ямашевых полночная тишина. Двери заперты на все замки. Только в одной из комнат, завесив окна одеялами, трое молодых людей с озабоченным видом склонились над низеньким столом. Словно завороженные, смотрят они неотрывно на противень с желатиновым студнем. Напротив Хусаина — Гильфан, крепкого сложения парень в простеньком пиджаке, который тесен ему в плечах. Рядом — бледнолицый молодой человек в мягких ичигах, в казакине из добротного сукна, в бархатном каляпуше,— Джагфар.