— Почему не ложишься?— спросил Хусаин упавшим голосом.— Время позднее.
— Нет,— ответила Хадичабикэ и глазами, полными горечи и страха, уставилась на брата.— Не могу...
— Если отцу станет хуже, разбудишь меня,— сказал Хусаин.
Хадичабикэ кивнула головой и, прихватив со стола коран, на цыпочках удалилась к себе.
Жена Хусаина спала. Прошлую ночь она не сомкнула глаз и выбилась из сил, ухаживая за больным.
Хусаин лежал, прислушиваясь к назойливому шуму дождя. Одолевала усталость, и он уже впал в полузабытье, как вдруг из комнаты отца донеслись какие-то шорохи. Хусаин раскрыл глаза и прислушался, В доме опять стало тихо. Однако сна уже не было ни в одном глазу.
Что же сказал ему сегодня отец? Да, он велит Хусаину быть покорным, послушным. В сущности, призывает повиноваться хозяевам, сильным мира сего. Но для того ли вступил Хусаин в социал-демократическую партию? Надо не повиноваться, а вести борьбу с насилием! «Но что это я? — спохватился Хусаин,— Отец лежит на смертном одре, а я веду какие-то отвлеченные рассуждения о добре и зле. Отец — по-своему умный, добрый, отзывчивый человек. А я?..»
Мать, встревоженная бессонницей сына, заглянула к нему в спальню:
— Успокойся, сынок. Отцу, видать, немного лучше стало.
— Не могу заснуть, мама,— ответил Хусаин, внезапно ощутив себя подростком, окруженным родительским вниманием и заботой.- Сон не идет.
— Если не спится, встань... Иди погуляй, подыши свежим воздухом,—посоветовала Бибифатима. — Говорю же, отцу вроде бы полегчало. Воля аллаха: завтра, глядишь, и есть начнет…
— Эх, мама, мама!..
Хусаин понимал, что слова матери не более, как утешение, но встал с кровати, вышел в прихожую и стал обуваться: «Действительно, надо пройтись немного». Накинул на плечи дождевик, взял зонтик:
— Я буду здесь, недалеко...
«Может, и вправду отцу станет лучше, может, и вправду он начнет завтра есть?» — подумал Хусаин, сходя с крыльца.
Но вспомнил худое, с ввалившимися щеками лицо, потускневшие глаза старика, вспомнил весь разговор, стоивший отцу мучительных усилий,— и затеплившийся было лучик надежды погас...
На улице стояла непроглядная темень и моросил мелкий дождь. Порывистый ветер ударил мокретью в лицо, холодные струи побежали по щекам Хусаин а, он вспомнил про зонтик, раскрыл его над головой. На улице дышалось легче, и, словно нащупав оборванную нить, Хусаин стал разматывать клубок перепутанных мыслей, Конечно, отец желал, ему только хорошего, другого он желать не мог! И втолковывал ему то, что было им измерено и взвешено за долгую жизнь, что было добыто из своего житейского опыта. А, может, он прав? Может, все эти возвышенные устремления молодежи — пустое, несерьезное дело? Может быть, те люди, которые навещали их в школе, просто фантазировали, рассказывали о том, чего нельзя осуществить в жизни?
Хусаин старался сейчас все нанизать на одну нить и живо вспомнил убежденных агитаторов — русских, татар, украинцев, которые бывали в учительской школе и с которыми он близко сошелся. Они рассказывали о перспективах и путях революционного движения рабочих, приводили ясные, убедительные аргументы. Еще мальчишкой Хусаин чувствовал какой-то внутренний протест против лжи и несправедливости, и это тревожило его всегда. С той поры он постоянно думал о борьбе с притеснителями народа. И вот судьба уготовила ему встречу с подлинными борцами за счастье угнетенных. Но до чего наивным и неопытным был он раньше! В ту пору он и не предполагал, что есть обоснованные наукой, единственно верные взгляды на жизнь, на историческое развитие человеческого общества, есть целое учение — марксизм. До встречи с марксистами он, Хусаин, плыл всего-навсего по зыбкому морю мечтаний. Они поразили его, эти люди, смелостью и широтой ума, бесстрашием действий и взглядов, на многое вдруг раскрылись глаза, и он с ненасытностью проголодавшегося человека засел за чтение запретной политической литературы. С каждым днем, чем больше он узнавал и вычитывал из книг, тем яснее понимал сложность вопроса. Порой ему казалось, что взбирается он на крутую вершину и время от времени, останавливаясь, бросает взгляд окрест и видит всякий раз, как шире и шире становится вокруг него мир. А он станет еще шире, этот мир, еще просторней. Но истина для Хусаина уже открыта, путь борьбы определен, и вот в такую пору ему велят остановиться, стараются убедить: нет, напрасно ты карабкаешься к этой вершине! Впереди четко определились два пути. Один из них — ровный, безопасный путь. Чтобы пойти по нему, Хусаину остается всего лишь принять родительское благословение и действовать так, как завещал отец.