Родимый край — лесистые холмы, унылые равнины». Разбросанные там и тут нищие деревни, с избами под соломенными крышами. Полосатые верстовые столбы. Помещичьи усадьбы. И опять — деревни, деревни, русские, татарские... Длинная вереница конных упряжек. А вон — запряженная цугом почтовая повозка. Приближение ее слышишь по звону колокольчиков в мороз-
ном чистом воздухе. Возгласы «гей-гей!»— и почта стремительно проносится мимо.
На скакунах промчался какой-то господин — возница едва успел свернуть колей на обочину. У деревни Егорьевской встретились с отрядом казаков. Хусаин проводил кавалькаду защитников «престола и монархии» погрустневшим взглядом.
— Дурить начали мужики-то! — сказал ямщик и, указывая кнутовищем на казаков, добавил: — Показали им кузькину мать казачки и едут теперича обратно…
Хусаин взглянул на ямщика: «Сам перебивается в нужде, а какое злорадство на физиономии!»
— Хорошее дело это, по-вашему? — спросил Хусаин.
— Почто нехорошее! — ответил ямщик.— Смутьяны сами виноваты. Если работать радеючи, с послушанием, не забывая про бога, никогда бог-то не оставит человека без своих милостей.
— В нашей губернии каждый год умирают от голода тысячи людей. Неужели все они исключительно ленивые?
— Не все пальцы на руке-то одинаковые. И люди так: кому что богом дано. От судьбы не убежишь. Да...
— Вот как! — произнес Хусаин и осекся. Безусловно, с людьми, которых не знаешь, следует быть поосторожней.
Припомнился случай: на квартире алафузовскоро рабочего Шарифуллы под видом чаепития шел сбор рабочего кружка. Хоть и бедно, но опрятно было в доме. На чистой половине, застелив поверх тряпичного половика красную льняную скатерть, собрали застолье. Занавески на окнах наглухо задернули. Беседу вели за чашкой чая, рассевшись на полу вокруг скатерти. Все кружковцы были хорошо знакомы Хусаину. С каждым из них он не раз толковал и знал не только их имена, но и кто как живет и чем дышит.
Еще не все были в сборе, и Ямашев переговаривался с сидевшим рядом с ним Жиганшой абзыем, рабочим кожевенного завода Алафузова. Этот добродушный, круглолицый человек с черной бородой всегда вел беседы с Хусаином, застенчиво улыбаясь и поглядывая на свои руки.
— Вот ведь как оно получается, браток мой, Хусаин,— говорил Жиганша.— Габдесамат махдуму приглянулась моя дочка. И что же? Тот еще и свахи не присылал только поползли слухи, а моя жена уж и рада-радешенька. Поедом ест меня: выдадим да выдадим! Вот ведь они женщины-то, какие! Хусаин усмехнулся:
— Ей, наверно, хочется по-своему осчастливить дочь. Махдум же богатый! Будет сыта, обута. Ну, а дочка сама как на это смотрит?
— Дочь ровно ничего не знает... А жена дальше своего носа ни-чего-шеньки не видит. А все потому, что сознание... Как его?..
— Классовое сознание? — улыбаясь подсказал Хусаин.
— Вот, вот; классовое сознание низкое.
Вскоре кольцо вокруг скатерти замкнулось — явились все, кто должен был прийти. Хусаину дали знать, что можно начинать беседу. Здесь все рабочие предприятий Алафузова: ткачи, кожевники, шорники, чернорабочие... Среди них Хусаин опытным глазом приметил лишь одного незнакомца. Видно — новичок в здешних местах, подумал он. Необходимо выяснить, кто такой. Ведь этого требуют условия конспирации.
— Здесь я вижу нового товарища. Кто он, мы должны знать,— сказал Хусаин.— Давайте познакомимся...
Тех, кто посещал кружок, обязан был проверять тщательно, что называется, до тонкости, Садык. Человек, который не внушает доверия, не должен здесь быть. Но Хусаин все же решил расспросить новичка сам, минуя на этот раз Садыка.
— С ремонтной мастерской я. Слесарь,— сказал незнакомец.
Не разумом, а скорее интуицией Хусаин почувствовал что-то неестественное в интонациях этого человека.
— Как вас зовут? — спросил он.
— Муртаза.
— Давно работаете у Алафузова?
— Только второй месяц пошел,— ответил Садык за новичка.
— А до этого где были?
— Как к старшему обращаться мне к вам или как к ровеснику,— не знаю, но человек я, много поплутавший. До приезда в Казань пошатался по Уралу. Был в Златоусте, был в Миассе, последнее время, до приезда сюда, побывал в Нижнем Тагиле.