—Нужно много ума, стараний и усердия, чтоб достойно жизнь прожить...— И, торопясь сказать главное, добавил:
—Тебе уж, слава аллаху, двадцатый год пошел... Хотел учиться — я исполнил твое желание. Захотел в русскую школу, и на это согласился. Теперь, слава аллаху, есть у тебя профессия учителя. Ты избежишь бесчестия и позора. И еще, мой славный, вот что: будь разумным, справедливым, скромным. Не забывай нашу веру, не отступай от обычаев предков.
Последние слова Минхаж абзый произнес, не глядя на сына. Хусаин понял: еще не все высказал отец. Переведя дыхание, старик заговорил снова:
— Сынок, даю тебе свое благословение, только исполни мое завещание.
— Хорошо, отец, хорошо. Но ты еще...— Хусаин не договорил, а хотел сказать: «Ты еще поживешь, отец».
— Сын мой... послушай-ка,— продолжал Минхаж абзый, и голос его прозвучал сердито.— Подозреваю я, что ты занимаешься какими-то запретными делами, водишься с людьми опасными. Сам же видишь — живем мы в тяжелое время. Втаптывают в грязь нашу веру, изгаляются над шариатом. К старшим не стало уважения.
Задетый за живое, Хусаин нахмурился. Но старик, как бы предупреждая его, поднял указательный палец и добавил:
— Слава аллаху, хоть жили мы в тяжком труде, но благодаря стараниям и послушанию, не испытывали перед людьми унижения. Вот так, сын мой. К матери, к родным будь милосердным, свое дело веди исправно, с умом. А со смутьянами-студентами не путайся. На это не будет тебе ни моего согласия, ни благословения...
Когда отец умолк, у Хусаина появилось было желание поспорить с ним. Но разве это возможно сейчас! Ведь отец высказывал ему свое предсмертное завещание и, конечно, из самых лучших побуждений. За шестьдесят с лишним лет немало пришлось ему пережить и испытать, вот теперь он и старается передать сыну то, что ему кажется самым полезным, самым нужным.
Скрестив руки на колене, склонив голову, Хусаин молча продолжал слушать отца.
— Не забывай о мечети,— говорил Минхаж абзый,— муллам подноси приношения. Мулла, он — хозяин мечети, а мечеть — опора веры, а вера — опора народа. Не жалей подаяний бедным, обездоленным. Милостыня — что долг, вернется к тебе вдвойне. Еще советую — занимайся торговлей. Хотя сам я был и неучем, не мог отличить алифа от палочки, слава аллаху, не был купцом с худым именем. Сам знаешь, торговое дело — тоже не легкое ремесло: оно требует от человека, чтобы был он оборотливым да смекалистым... Слишком высоко не летал, но в отличие от тех, что позорились да срамились перед честным людом, дела свои вел исправно. Перед родными, перед семейством своим не испытал бесчестья....
Минхаж, уставясь неподвижными зрачками в потолок, задышал прерывисто и часто. Длинными худыми пальцами коснулся бороды и сказал:
— Завещание я заготовил еще летом. Найдешь среди деловых бумаг, в кожаной сумке, в шкафу...
— Нет, нет!— Хусаин порывисто схватил холодную сухую руку отца.
— Не надо! Прошу тебя! Не произноси, пожалуйста, таких слов!
— Успокойся, сынок,— проговорил Минхаж и замолчал, собираясь с мыслями. — Я не успел разместить последнюю партию товаров. Их прислал твой дядя. Не сегодня-завтра он и сам, видно, прибудет. Если же не успеет, объясни ему: цены сильно упали па кожу... И все проверь, как следует, вместе с приказчиком Исмагилом абыем.
Минхаж сомкнул веки. Концы давно не стриженых усов застряли в уголках рта. Все ли, что хотелось сказать старику, было высказано им или нет,— Хусаин не совсем понял. Он вздрогнул, когда больной вдруг тихо сказал:
— Ступай, сынок... Положимся на волю аллаха.… Еле уловимым жестом он указал на дверь и опустил
руку на белую простыню.
Войдя в свою комнату, Хусаин подошел к столу, на котором все еще горела свеча. Кто-то вошел в соседнюю комнату, потом вышел, чьи-то осторожные шаги, приглушенные голоса... Словно во сне. Присев к столу, Хусаин сжал руками виски и с минуту не чувствовал ничего, кроме слабости, которая подкашивала его. Наконец, придя в себя, он скинул пиджак и направился в спальню, к жене. Присев на краешек кровати, он начал расшнуровывать ботинки и замер; у полураскрытой двери стояла младшая сестра Хадичабикэ.