Из передней донесся голос служанки Накии:
— Белье крадут, глянь-ка, Хусаин джаным! Тут же подбежала и Бибифатима:
— Сынок, сынок, посмотри!..
— Я все вижу, мама. Наблюдаю уже давно.
— Так ведь он, бесстыжий, выскочит на улицу и — был таков!
Хусаин усмехнулся:
— Далеко не убежит.
Но, чтобы не испытывать терпение матери, он накинул на плечи пиджак и направился к выходу.
Бибифатима с Накией бросились к окну: Хусаин вышел на крыльцо, в два-три прыжка пересек двор и встал прямо перед вором. Женщины видели, как парень, застигнутый врасплох, остолбенел от неожиданности. Хусаин ему что-то сказал. Тот что-то ответил. Поговорили о чем-то еще, а затем оба — и Хусаин и этот парень, как ни в чем не бывало, начали вместе собирать подсохшее белье. Узкие серые глаза Накии широко раскрылись от удивления. Стыд и ужас! Тот, кого они приняли за вора, не иначе, как знакомый Хусаина...
И Бибифатима, и Накия, успокоившись, ушли на кухню. Послышались шаги на ступеньках крыльца. Раскрылась дверь, и передняя наполнилась свежим запахом выстиранного белья. Тот, кто зашел с Хусаином, оказался совсем молодым парнем. Только землисто-серое худое лицо и изношенная одежда старили его и говорили о нелегком житье-бытье этого человека. Едва переступив порог, он в замешательстве остановился.
— Давай проходи, проходи. Чего робеешь?— подтолкнул его Хусаин.— Когда запихивал белье за пазуху, был вроде смелым!
Парень, сильно заикаясь и не отрывая взгляда от Хусаина, униженно заговорил:
— Бай абый, бай абый! Ради аллаха пощадите! Нужда заставила...
Увидев выглянувшую из кухни Бибифатиму, парень подскочил" к ней, упал на колени и слезливо запричитал:
— Абстай! Простите! Абстай!
Хусаин приподнял парня за плечи и поставил на ноги.
— Ай, несчастный,— промолвила с укором в голосе Бибифатима.— Мусульманин, а на воровскую дорожку подался!
Не промолчала и Накия, накинулась на парня:
— Бесстыжий человек! Ты знаешь, на чьи вещи протянул своя грязные лапы?! Бессовестная рожа! А еще молодой. Тьфу!
Парень не выдержал, заплакал. Растирая давно не мытыми руками слезы, он бормотал:
— Молю вас... Пожалуйста... Простите на первый случай, тетеньки, и вы, абый! Куда было мне податься? Не знал, что и делать! С голоду подыхать?.. Просить, кто что подаст? Пробовал — не подают. Простите, ради нашей веры...
— А-а-а!.. О вере вспомнил, зимогор?!— сорвалась опять Накия.
Парень стоял и плакал, постоянно утирая то ладонью, то рукавом глаза.
— Есть нечего? Голодаешь?— спросил Хусаин.
Парень утвердительно кивнул головой.
— О-ой, не верь ты ему, Хусаин,— опять встряла Накия.— Такие, как только попадутся, так и начинают притворяться...
— Молчи, Накия,— прервал ее Хусаин.— Я сам с ним поговорю. По-хорошему. Скажи-ка, парень: неужели ты думал, что возьмешь вот эти не раз стиранные тряпки и выбьешься из нужды? На, бери!— поддел он ладонью кучу белья, сваленного на стол, — выбирай, что нравится. Бери!
— Аллах сохрани!— замахал руками парень.— Теперь, хоть убей, не возьму, бай абый... Я же не... Я же...
— Снимай лапти!— сказал Хусаин.
Тот уставился на Хусаина оцепеневшими глазами.
— Снимай,— приказал Хусаин.— И проходи! Подайте нам по чашке чая,— проговорил он, обращаясь к женщинам.
Парень дрожащими руками стал развязывать свои обтрепанные лапти.
— Откуда будешь-то?— спросил Хусаин, когда тот, разувшись, встал у порога.
— Эх, бай абый, забыл уж теперь, откуда и взялся,— ответил парень, вытирая нос.
Хусаин улыбнулся: «Я собираюсь его накормить, напоить, а он еще сомневается в моих намерениях, не может поверить «баю».
Хусаин предложил ему помыть руки, указав на кумган, что стоял за печью.
— Может, лучше попили бы тут?— недовольно заметила Накия, увидев, как хозяин повел парня в гостиную.
А Хусаину хотелось поговорить с этим, еще не седеем опустившимся, босяком с глазу на глаз.
— Как зовут тебя?— спросил Хусаин, проводя его в гостиную.— Или тоже забыл?
— Фархутдин,— промямлил парень, разглядывая обстановку комнаты. По выражению его лица было видно, что она произвела на него сильное впечатление. Шкафы с зеркальными стеклами, мягкие диваны и кресла, цветы в больших кадках и горшках — все это ему казалось высшим пределом роскоши, чуть ли не райскими кущами. Какие занавески на окнах! А часы! В рост человека, и встретили они Фархутдина звонким боем, который раскатился по всему дому.