Хусаин перелистывал страницы книги и прислушивался к напряженной тишине дома, где каждый шаг, каждое движение за стеной настораживали его: уже несколько дней Минхаж абзый не вставал с кровати, а уложить отца в постель мог только тяжелый недуг. Отец всегда был на ногах, не давал себе ни минуты покоя, и Хусаин не мог привыкнуть к мысли, что тот лежит без движения. Казалось, вот-вот он окликнет его: «Сынок, загляни ко мне — дело есть!» — и снова все встанет на место, и спадет тяжелый груз с души...
Бой настенных часов смешал его мысли, он даже вздрогнул от первого удара и, отодвинув от себя подсвечник, встал из-за стола, подошел к окну. На циферблате старинных «мозеровских» часов стрелки сошлись под острым углом, и надо было набраться терпения, выжидая, когда отгремят, наконец, десять назойливых ударов, расколовших устоявшуюся в доме тишину...
Капли дождя, сливаясь в струи, бежали по оконному стеклу, словно сама природа оплакивала человека, вся жизнь которого прошла в трудах и хлопотах. Да, если бы отец не слег, Хусаин готовился бы сейчас в университет. Но ничто не шло в голову, душа была не на месте, и все мысли — только об отце.
Удивительно, что никогда прежде Хусаин не испытывал такого щемящего чувства сыновней близости к отцу, как в эти дни. Перед лицом неотвратимой беды все словно вдруг прояснилось: давние обиды, размолвки и пререкания с отцом казались теперь мелкими и незначительными, хотя Минхаж не раз серчал и гневался на сына, а Хусаин упорно стоял на своем, если считал себя правым. Взять хотя бы медресе «Мухаммадия». Как ни упрекал его отец, как ни настаивал на том, чтоб он остался в медресе, Хусаин, вопреки его воле, перешел, таки учительскую школу, и отец сдался.
Что ни говори, а неглупый человек — Минхаж Ямашев
На улице темно и пустынно, конки перестали ходить, и извозчики попрятались от осеннего дождя. Только доносился стук колотушки ночного сторожа. Да и то какой-то прерывистый, робкий. Видно, и сторож прячется от непогоды и торчит в каком-нибудь глухом подъезде»,
Хусаин отошел от окна, сел за стол и, придвинув к себе подсвечник, снова принялся листать книгу. Скрипнула дверь — я из комнаты, где лежал больной, вышла мать. Лицо ее осунулось, в глазах — усталость от бессонницы.
- Сынок, — сказала Бибифатима, — поди к отцу. Он дает поговорить с тобой.
— Теперь ему... лучше?- приподнялся из-за стола Хусаин.
Мать ничего не ответила, но по тому, как она прикусила задрожавшую губу, все стало ясно.
— Иди, сынок,— повторила она.
Минхаж абзый лежал на кровати, обложенный подушками. Резко бросалась в глаза исхудалость отца — весь он стал каким-то маленьким и костлявым. Острые скулы и подбородок заросли седой щетиной, глаза ввалились. Под светом висячей керосиновой лампы была видна каждая морщинка, каждая складка на узком лице старика.
Рот, сидевшая подле отца, поднялась и направилась к двери. Очень похожая на мать, белолицая, Рокия приехала из Уфы только позавчера. Веки ее припухли — Хусаин заметил это сразу, и защемило сердце: «Да, последнее свидание... Последний разговор... И сестра не может удержаться от слез».
Минхаж абзый, проводив взглядом старшую дочь до двери, приподнял руку, на которой синими жгутами выступали вены. Несколько минут старик сосредоточенно смотрел на Хусаина, потом указательным пальцем пригласил сына поближе к себе.
Хусаин, стоявший растерянно посреди комнаты, собрался с духом в, спотыкаясь о складки ковра, загнул я отцу.
— Садись-ка, сын мой,— проговорил Минхаж абзый.— Придвинь поближе стул.
Хусаину вдруг на мгновение сделалось легко — отец говорил без особых усилий, почти так, как раньше, когда был здоров.
— Хусаин, сын мой,— промолвил он и, переведя дыхание, продолжал:— Видно, таково уж предопределение аллаха... Пока чист мой разум и владею еще языком, хочу о тобой поговорить.
— Отец,— произнес почти со стоном Хусаин,— не говори так, пожалуйста!
Минхаж абзый умолк. Хусаин приглядывался к лицу почти не узнаваемого отца, а тот, с минуту помедлив, заговорил снова:
— Сын мой, все мои упования на тебя. Ты — единственный наследник. Вся моя надежда на тебя...— Часто и прерывисто дыша, отец помолчал, а потом, собираясь с силами, продолжал: