на всякие лишения...
— Я тебя не узнаю!—остановился Хусаин, веселое настроение которого вдруг погасло.— Что это за разговоры? Откуда
у тебя такие слова? Почему ты считаешь себя несчастной?
— Я жить хочу по-человечески, Хусаин. Жизнь дается всего один раз... Видно, я устала, измоталась. Эти непрестанные переживания, этот постоянный страх, жизнь, полная тревога
— Нет, Хадича, ты не устала. Человек ты сильный и желании можешь преодолеть все трудности, которые выпадают на нашу долю... Мой путь тебя не устраивает. Ты хочешь найти какую-то другую дорогу?
— Ты правильно уловил: я не разделяю твои взгляды на многое...
— Уже сколько лет я пытаюсь тебе объяснить, но, видимо, не могу это сделать толково. По всей вероятности, простые истины гораздо легче объяснить совершенно неграмотному, необразованному человеку...
— Может быть и так,— проговорила Хадича,— Давай не будем об этом говорить.
Она выскользнула у него из-под руки, выбежала на дорогу, скатала комок мокрого снега и, смеясь, кинула его в Хусаина. Ничего не понимая, он глядел на нее, потом, как в молодости, бросился за Хадичой, бегущей вдоль улицы: «Ну, коза, погоди!»...
Новый день — новые заботы. Но теперь надо быть особенно осторожным, писать искусно — в расчете на догадливого, умного читателя, перейти на эзоповский язык, выражая свои мысли то намеками, то иносказаниями. Хусаин еще раз просмотрел готовые для очередного номера гранки, и стал с болью в сердце править наиболее острые, бьющие в цель статьи. Вечером зашел Шакир Мухаммедов. Он часто навешал Хусаина, любил поговорить о политике, о городских новостях, ввернуть в разговор какой-нибудь ходячий анекдот.
На этот раз, не думая долго задерживаться в редакции, он чуть ли не с порога заявил:
— Мне все известно, эфенди. Да наградит тебя аллах великим терпением!
Хусаин взглянул на Шакира и продолжал читать и править Гранки.
— Не сегодня, так завтра меня ждет такая же участь,— продолжал Шакир, имея в виду издаваемый им журнал «Ястреб».— Но тебе, Хусаин, намного труднее — надо честно признаться в этом.
Хусаин ухмыльнулся:
— Итак, начались соболезнования, Шакир-абый?
— Нет-нет, ты не обижайся! Но ведь мы с тобой — реалисты...
— Я и сам вижу надвигающуюся угрозу, Шакир-абый. Но не сидеть же сложа руки. Не такой у меня характер.
Но в эти минуты он и сам еще не знал, что ждет его впереди...
Совершив ряд террористических актов, эсеры насторожили жандармерию и полицию. В городе усилилась слежка за «подозрительными» людьми. Вот и Галимзяну стало опасно приходить в редакцию. Над своими статьями он работает дома, чтоб как можно реже попадаться на глаза сыщикам.
На заседании группы РСДРП Хусаин информировал товарищей о положении дел, сказал, что газете осталось жить считанные дни и необходимо принять какие-то срочные меры. Разгул реакции душит все революционные начинания в Оренбурге. Но ничего конкретного Хусаину и на этом совещании предложить не смогли. К тому же, еще не был разоблачен провокатор — и единственное, что можно было вынести с этого совещания — ни на минуту не терять бдительность. Провокатором, как выяснилось позже, оказался тот самый Воинов, который втянул в операцию похищения денег и Галимзяна, и Фархутдина...
В типографии отпечатали тридцать первый номер газеты. Тираж еще не успел разойтись, как Ямашевы получили известие, что за публикации, направленные против правительства, за пропаганду социал-демократических идей, газета «Урал» запрещается.
Хусаин ждал этой вести и заранее принял все меры предосторожности. И когда в ночь на 27 апреля полиция нагрянула в редакцию, ничего крамольного ни здесь, ни в квартире Ямашев ых не нашли...
В полном разгаре была весна. Широко разлились Яик и Сакмарка. Полая вода захватила все пойменные низины. Там и сям зеленели макушки кустарников, кружили над островками
стаи птиц. С широких степей доносились запахи прелой земли и трав. Манили ожившие рощи Яика —любимые места отдыха
оренбуржцев...
Группа РСДРП начала подготовку к празднованию Первого мая и вовлекла в работу Хусаина Ямашева. Решили провести маевку на той стороне Яика, на опушке леса, где каждой весной проходят гуляния горожан. Все шло как нельзя лучше, и вдруг—убийство помощника прокурора города. Выстрел эсэров послужил сигналом для жандармерии — и Оренбург стал напоминать потревоженный улей. Круто изменились события. Ямашевы получили предписание полиции о выезде из города в течение двадцати четырех часов.