До самого высокого места железнодорожной насыпи должен дойти паровоз, а потом задним ходом направиться к городу. В эту минуту из паровоза будет выброшен мешок, а вслед за ним спрыгнет и Галимзян...
Вчера было ясно и солнечно. Стояла оттепель — и снег местами покрылся тонкой ледяной корочкой, которая похрустывала под ногами. Сейчас пасмурно, вот-вот пойдет снег и запуржит...
Послышался отдаленный гул поезда. Фархутдин затаил дыхание, сдвинул шапку на затылок... Показался паровоз. Машинист по грудь высунулся из окна, оглянулся по сторонам и, обернувшись к напарнику, что-то ему сказал. Фархутдин не успел разглядеть в «помощнике» Галимзяна, как с насыпи скатился мешок.
— Подними и беги к березняку! — услышал Фархутдин.
Он бросился к мешку, поднял его на плечи, и тут подбежал Галимзян в какой-то закопченой темной одежде. Они помчались к березовой роще. Фархутдин сбросил свою ношу в сани, торопливо спрятал ее под сиденье. В одну минуту Галимзян скинул с себя маскарадный костюм, переоделся — и перед Фархутдином предстал чиновник, одетый с иголочки. Его нельзя было и узнать. Паровоз уже отошел. Галимзян сел в сани.
— Ты дорогу хорошо знаешь? Не позабыл? — спросил он.
— Ха! Разве можно ее забыть?..
Сперва они ехали по узкой просеке, потом выехали к заснеженной реке — и впереди показалось какое-то село. Объехав его стороной, выкатились на столбовую дорогу, но вскоре свернули с нее на лед Сакмарки. Встретился обоз с сеном. Обогнал вороной рысак. Впереди показался еще один караван...
— Э-э, чтоб им провалиться! — ругнулся Фархутдин.
— Ты особенно не гони, нам пока нет смысла торопиться,— сказал Галимзян,
Фархутдин спешил от волнения.
— Лучше подъехать в сумерки,— рассуждал Галимзян.
— Верно,— проговорил Фархутдин.
— Так нечего гнать коня.
— Я хотел побыстрее проскочить это место.
— Теперь, по-моему, можно и не бояться... Фархутдин стал сдерживать коня, который шел быстрой
рысью, высоко вскидывая ноги.
Надо было доехать до места, где Сакмарка впадает в Яте. Там на самом берегу должна быть небольшая лачужка, где их
ждут...
Показался домик с дощатой крышей. На дороге — ни души. Галимзян вытащил из-под козел мешок с деньгами. Но почему-то не видно человека в короткой дубленке, с котомкой за плечами. Он должен был выйти из лачужки, взмахнуть рукой — остановить коня, а тем временем, пока будет идти разговор, Галимзян незаметно сбросит мешок на снег.
... Но никто не выходит навстречу. Галимзян стал внимательно приглядываться к домику. Тихо и безлюдно вокруг. Они проехали дальше, миновав лачугу. Галимзян с тревогой посмотрел на часы:
— Видимо, придется сделать круг и еще раз завернуть сюда. Я же тебе говорил, чтоб ты не очень гнал коня...
Фархутдин присвистнул, и хотя от коня валил пар, он пошел довольно ходко, по-прежнему высоко вскидывая ноги с белыми щеточками.
Проехав еще раз по заснеженной реке, они повернули к домику, стоящему на берегу. По-прежнему не было никого. 1 Седоков охватило предчувствие какой-то беды. Приглядевшись, они заметели следы возле дороги. Снег вокруг нее был утоптан каблуками сапог.
— Провал! — вскрикнул Галимзян.— Гони изо всей мочи!..
Фархутдин взмахнул вожжами, пронзительно свистнул. «Стой! Стой!» — послышалось сзади. Хлопнул выстрел, другой, третий...
Фархутдин гнал и гнал коня. Они оторвались от погони — и только было слышно, как екает селезенкой вороной да бьют в передок саней, ошметки снега из-под его копыт.
У окраины города Фархутдин обернулся к товарищу:
— Галимзян-абый, слезайте, бегите в город. Вас они знают, как бы не схватили. А с этим я сам как-нибудь управлюсь.
— В крайнем случае, ты сбрось мешок в прорубь. В прорубь, понял? — сказал Галимзян.
Фархутдин чуть придержал коня. Галимзян спрыгнул с саней и, проваливаясь в снег, побежал к берегу. Фархутдин пересел на его место. Он прекрасно знал, что при въезде в город его схватят, и ломал голову над тем, где бы спрятать мешок. Зарыть в снег, его тут же найдут. А, может, спрятать на берегу? А следы? Мысли Фархутдина работали с молниеносной быстротой. Но... вот и казаки! На полном скаку они летели наперерез Фархутдину. Он вспомнил о проруби, которую заметил по дороге к городу и повернул коня. Остановил его у самой проруби, слез с саней; вытащил из-под козел мешок с деньгами и спустил его в воду на глазах окружавших его казаков. Тукай, обхватив руками колени, сидел в своей излюбленной позе на кровати в каком-то мрачном раздумье. Хайруллин прибрал свою постель и, стоя посреди комнаты босиком, в нижнем белье, стал приседать и размахивать руками.