Они шагали неспеша, и Джагфар говорил, не глядя на Тукая, словно разговаривал сам с собой. Каждое слово было им обдумано заранее, взвешено на весах неспокойной совести, и не один раз он клял себя за слабость, осуждал свои поступки, и все же, все же...
— Вот вы говорите,— остановил его Тукай,— рассказываете о ваших отношениях с Ямашевым и как-то ускользаете от меня, таете подобно снежной бабе весной, а Хусаин-эфенди, наоборот, растет, становится все зримее, все выше — и соответственно растет мое уважение к нему.
Джагфар был в таком расположении духа, что, казалось, ему безразлично, как относится к его словам собеседник. Он исповедовался, не обращая внимания на слова Тукая. Дошли до переулка. На поперечной улице зажглись фонари. Они повернули обратно.
— После того, как Хусаин уехал из Казани, меня стало мучить угрызение совести,— продолжал Джагфар.— Я очень часто задавал себе вопрос: как же могло случиться, что я дошел до такой низости. Разве не любовь к своему народу, не забота о его нуждах,, не бесконечная скорбь привели меня к Хусаину и к его друзьям?! Ну, хорошо, допустим, что все свои метания и тогдашние заблуждения я еще мог бы объяснить стремлением найти свою собственную дорогу. Это присуще молодости и простительно. Теперь все это пережито, обо всем я, Джагфар Батырджанов, могу судить по своим личным наблюдениям, давать всему оценку. Народ подвергается национальному гнету. И никакие Гаспринские, никакие Максудовы не могут спасти его от этой участи. Судьба его в течение многих столетий опутана до того сложными и хитроумными нитями, что, стремясь освободить народ от этих пут не рискуем ли мы оставить его без рук и ног, а то и без головы. Единственный путь — это борьба за освобождение народа от социальных оков. А что касается национальной свободы, то она подобна платью на теле: вместе с ним она и войдет в сад народной вольности. К этой философской мысли я пришел сам. Хотя не раз я слышал об этом и от Хусаина, и от других. Главное, оказывается, в том, что какие бы умные слова,— пусть даже саму истину,— ты ни слышал от других, она, эта истина — чужое дитя, падчерица. Чтобы стать твоим собственным убеждением, она должна родиться в тебе. Вот почему я говорю, что сам постиг. Да, постиг. И мне после этого стало стыдно перед Хусаином и его товарищами. Вот тут я стал страдать от угрызения совести. И чтобы облегчить свое положение, я решил вернуться к прежним друзьям, снова встать в их ряды. Но они не поверили мне. Считая шпионом, даже близко не подпустили меня к своим революционным делам. Они смотрели на меня с подозрением, с отвращением. А я уже не мог вернуться в лагерь националистов. Это было бы для меня еще худшим наказанием. Таким образом, я, Габдулла-эфенди, оказался на распутье. Пытаясь хоть как-то облегчить свое положение, я запил. Совсем замучил свою богатую жену. Дошел до того, что полез в петлю—и еле меня спасли. Наконец, я не выдержал, убежал из дома. Была осень, но по Волге еще ходили пароходы. Поехал в Дальнее Устье. Отыскал ребят из аула Качелино, которые работали крючниками. Встал перед ними на колени, сказал: возьмите меня, ребята, в свою артель. Простые люди, они ведь жалостливые, благодушные. Приняли меня в свою артель. Ни о чем не расспрашивали. Ни до чего не допытывались. Я стал работать крючником. Бывали такие минуты, когда казалось, что все! Конец. И я говорил самому себе: вот это тебе наказание за твое предательство, за твою низость! Так что — терпи, подлая душа. Ребята смеялись над моей неловкостью. Потихоньку я стал привыкать, освоился с работой. У меня окрепли мускулы, тело стало упругим. Были такие дни, когда я чувствовал себя счастливым человеком. Только через месяц Волга встала. Ребята уехали в Качелино, а я устроился на завод Алафузова на самую тяжелую, самую черную работу. Надо было кувалдой ломать^ крошить металл, который шел на переплавку. Целый день в руках тяжелый молот, целый день я дышал желтой пылью от ржавого металла. Но у меня была цель: я хотел примкнуть к заводским людям, которые вели революционную работу. Мне хотелось завоевать такое же доверие у них, каким пользовался Хусаин. Стать среди них своим человеком, счастливым человеком, идущим к намеченной цели. Но, как говорят,— не судьба. Меня стали сторониться, смотреть на меня с подозрением, будто на лбу у меня позорное клеймо, и оно было заметно всем. Мои смелые выходки, споры с начальством, стремление вести среди рабочих агитацию люди восприняли как ловко придуманную хитрость, как своеобразную маску. Наконец, я не выдержал, уехал из Казани и...