ВОЗВРАЩЕНИЕ

Поезд пришел в Казань вечером. Еще стоя в тамбуре, Князь заметил, что стал накрапывать дождь, мелкие его кап­ли густой росой покрыли толстые запыленные окна вагона.
Сойдя на перрон, Князь снял шляпу, подставил голову под Ш теплые струи этого неназойливого, наверное, первого весен­него дождя, уже успевшего умыть окна вокзального здания, освежить асфальт под ногами, лица встречающих и ветки деревьев с распускающимися на них почками.
"Говорят, хорошо приезжать в дождь,— подумал Князь, выбираясь из сутолоки высыпавших на платформу пассажи­ров.— Впрочем, и уезжать, кажется, тоже..."
Никто не встречал Князя. Когда поток пассажиров и встре­чающихся рассеялся, он надел шляпу и медленно побрел к выходу в город. Выйдя на привокзальную площадь, примо­стил дипломат на ребристой скамье, закурил и, расстегнув плащ, осмотрел себя. Костюм, свежая рубашка, добротный габардиновый плащ с белым шелковым шарфом — все было в порядке, не испачкано, не помято; слегка забрызганными оказались лишь темные импортные штиблеты, и Князь то­ропливо протер их скомканным носовым платком, который тут же отправил в урну. Нельзя сказать, чтобы он одет был слишком модно, но вещи на нем были дорогие, добротные. Хорошую одежду Князь любил и покупал ее сразу же, в пер­вые часы, как только освобождался из заключения. Переоде­вался в дороге, а все казенное, пропахшее хлоркой и затхлой атмосферой барака, немедля с отвращением выбрасывал.
Князь окинул взглядом площадь, здание вокзала, на ко­тором светились огромные неоновые буквы: КАЗАНЬ. И ему вдруг, как и в далеком детстве, захотелось позабыть обо всем и крикнуть по-мальчишески громко: "Здравствуй, Казань! Я вернулся!" Он торопливо прикурил от дотлевающего окурка новую сигарету и опустился на скамью. Сердце его медлен­но и щемяще сжималось. Сколько же раз за свою жизнь при самых разных обстоятельствах он покидал этот город, по своей и не по своей воле уезжал с этого вокзала, чтобы через годы вернуться назад, на эту площадь, на узкую улочку, спу­скающуюся к Волге, к приземистому, покосившемуся дому, где доживает свой век его старая мать. Все горькое и обид­ное померкло вдруг в его памяти. Душу наполнило новое чувство, светлое и пронзительное, что живет, наверное, до конца дней в каждом и заставляет чаще биться сердце при воспоминании о детстве, юности, заставляет по-иному ощу­тить цену и вкус жизни и хоть на миг стать мудрее от этой волнующей тревоги, от мысли о непродолжительности все­го сущего на земле.
Да, много раз он уезжал, много раз возвращался, обретая свободу. Но никогда еще он не испытывал такого чувства, трепетного, сладостного и горького одновременно от груза вычеркнутых из жизни лет. Свобода и эти десятки лет, прожитые бесцельно, бесполезно. Как их объединить теперь, как найти им общий "знаменатель"? Долгим путем он шел к этим раздумьям. Но теперь он знал твердо, что легче ему будет расстаться с жизнью, чем с тем, что он приобрел теперь, сей­час, в эти минуты.
Поспешно загасив сигарету, Князь поднялся, направился через площадь к стоянке такси.
— На Заречную...— коротко бросил он водителю, устраи­ваясь на заднем сиденье.
Машина резко взяла с места и, свернув на центральную улицу, влилась в гулкий поток городского транспорта. Князь неподвижно вдавился в спинку сиденья, смотрел на мелька­ющие сбоку дома, витрины магазинов, на спешащих по сво­им делам людей и не видел их, мысленно он уже поднимался по скрипучим, обшарпанным ступеням крыльца, с которого он босоногим мальчишкой слетал во двор, чтобы, вынув из-за пазухи пару любимых турманов, выбросить их высоко вверх и следить, замерев, пока птицы не превратятся в голубизне небесного купола в едва видимые точки.
Письмо от матери он получил месяц назад и не ответил, рассчитывая на скорую встречу с ней. Потирая левую сторо­ну груди, Князь вспоминал строчки письма. И можно было понять между строк ее волнение, тревогу и неуверенность» что дождется на этот раз своего единственного и любимого, своего Рахимжана.
Князь размял сигарету, но не закурил, положил ее в кар­ман, крутанув ручку, опустил стекло. Рахимжан! Редко те­перь доводилось ему слышать свое имя. Много лет прошло с тех пор, как он стал рецидивистом, вором "в законе", приоб­рел казавшуюся лестной ему поначалу кличку Князь. С тех пор его только так и называли — и в зоне, и в бегах, и в короткие промежутки между ними в родном городе, на сво­боде. Пять судимостей за полвека жизни и полжизни по тюрь­мам, по колониям, по пересылочным пунктам. И ничего не смог он приобрести за эти длинные годы — ни друзей, ни очага, ни семьи. Ничего не осталось у него и от далеких, как во сне, лет юности. Ничего, кроме матери, чья жизнь, по всему видно, едва уже теплится на земле.