ЦИТАДЕЛЬ

В обком профсоюзов работников сельского хозяйства неожиданно пришла жалоба. Одна из лучших доярок передового колхоза сетовала на свою судьбу, обижалась, что за тридцать с лишним лет ударной работы в колхозе не удостоена даже медали "Ветеран труда". Случай был неординарный, к тому же из этого колхоза уже поступал сигнал о необъективном подходе к итогам соцсоревнования и в обкоме решили поехать на место и детально во всем разобраться. Поручили это Муниру Мишину, хотя он и заведовал спортивно-массовым отделом, казалось бы, не имеющим отношения к жалобам колхозников. Но иного выхода не было: заведующая отделом соцсоревнования Лейсан Халикова только что вышла из декретного отпуска и, понятно, при маленьком ребенке ездить в командировки ей не с руки.
В обком профсоюза Мунир был переведен вместе с Лей-сан из горкома комсомола, где они работали инструкторами, перевод этот явился для них как бы дальнейшим продвижением по службе. Однако Лейсан растит уже второго ребенка, а Мунир к своим двадцати восьми годам все еще холост. Женским вниманием, правда, он не обойден, улыбаются и краснеют, потупившись, при встрече с ним молодые инструкторши, а смазливые девчата из машбюро просто проходу ему не дают, стоит ему зайти к ним с какой-нибудь бумажкой, назад скоро не выберешься: одна увлеклась игрой в теннис, другая срочно в плавательный бассейн захотела, третьей еще что-нибудь понадобилось. Женщины постарше из того машбюро тоже заигрывали с ним, а иногда, хоть и в шутливой форме, а ставили вопрос напрямую: когда, мол, он женится, когда погуляют они на его свадьбе?
— Трудно сказать,— разводил руками Мунир, притворно вздохнув.— Наверное, никогда. Пока я служил на Тихоокеанском флоте, все мои невесты окольцованными стали. А те, что не успели обручиться, для меня молоды, или, точнее, я для них перестарок — все же, как ни говори, под тридцать.
...В тихое татарское село, уютно расположившееся по обе стороны сонной речки Чишмы, Мунир попал в полдень. Попросив остановить машину у околицы, он вышел из райкомовской "Нивы", попрощался с сопровождавшим его инструктором. Инструктор был настроен сопровождать его в этой поездке до конца, но Мунир от помощи отказался. В таких делах, как ему теперь было поручено, он привык разбираться сам и надеялся на опыт, приобретенный в горкоме комсомола.
— Может быть, вы и правы— согласился с ним на прощание инструктор райкома.— Совместного откровенного разговора с доярками у нас могло и не получиться. А вы для них человек новый и как бы — сверху. С вами они охотнее будут делиться своими проблемами.
Проводив глазами развернувшуюся машину, Мунир зашагал вдоль деревенской улицы. Оставляя за собой крутобокие особняки, сады и палисадники, отгороженные от улицы пестрым, веселым штакетником, он миновал старую мечеть с минаретом, сельмаг с яркой, разукрашенной, как в городе, витриной, и вышел к двухэтажному дому из светлого бутового камня, на крыше которого полоскался на легком ветру красный флаг.
Сельсовет и правление колхоза помещались в одном здании. Легко, как когда-то по трапу крейсера, Мунир перемахнул два пролета лестницы, ведущей на второй этаж, где были кабинеты председателя и секретаря парткома колхоза. Ни того, ни другого не удалось застать на месте, секретарь объяснила Муниру, что до конца рабочего дня ждать их бесполезно. Он снова спустился на первый этаж и заметил, что дверь председателя сельсовета приоткрыта. Мунир постучался и не очень решительно переступил порог кабинета. В глубине комнаты за небольшим письменным столом он увидел девушку, склонившуюся над папкой с бумагами. Та подняла голову, оторвавшись от бумаг, отбросила со лба прядь темных волос и поднялась ему навстречу. Когда она вышла из-за стола, Мунир заметил, что девушка не только хороша собой, но и стройна, пожалуй, даже изящна для сельской жительницы. На лацкане ее строгого, хорошо подогнанного костюма поблескивал синий институтский ромбик.
— Я бы хотел видеть председателя сельсовета,— сказал Мунир, отстраняясь от падающего через окно яркого луча солнца.