СЛЕЗЫ МАТЕРЕЙ

С тех пор как я, став топографом, подружился с теодоли­том и рейкой, моя жизнь проходит, можно сказать, на коле­сах. И нет уже, кажется, транспорта, который бы мне не до­велось освоить. Поезд, пароход и самолет — это, как гово­рится, давно прошедшее, мне не в диковинку теперь горные перевалы на ишаках, марши через пустыню на верблюдах или прогулка по тундре на быстроногом олене. Но больше всего исхожено дорог пешком, с рюкзаком и теодолитом за спиной.
Недавно судьба забросила меня в небольшой город на по­логом гладком берегу тихого Дона. В годы минувшей войны здесь шли жестокие бои, город не раз переходил из рук в руки, становясь последним прибежищем многим отважным воинам, защищавшим его так же, как и каждую пядь родной земли. Камня на камне не осталось в городке в разгар вой­ны — одни руины. Теперь его не узнать. Высокие белые дома в зелени платанов и тополей вытянулись вдоль городских магистралей. Зеленеют парки и скверы, отделаны камнем на­бережная и центральная площадь города.
Жители свято берегут память о воинах, павших за осво­бождение их города. В парках и скверах взметнулись ввысь мраморные обелиски, многие улицы названы именами героев.
Излучина Дона, где стоит этот возрожденный из руин го­род, сильно мелеет в летние месяцы. Гидротехники заплани­ровали в этом районе строительство большой плотины, ко­торая подымет волны тихого Дона и сделает эту часть его судоходной.
Самое удобное место для плотины в той части речной излучины, что на пятнадцать километров ниже города. Но если сооружать плотину именно там, большая часть города окажется под водой. Специалисты видят два выхода: либо строить дамбу с плотиной выше, либо переселять жителей городка, строить новый город. Оба проекта очень дороги. Ведутся поиски новых, оптимальных вариантов. Свою скромную лепту в эти расчеты должен внести и я. Поэтому я здесь. Со мной помощник Володя — студент-практикант, прикоман­дированный на летние месяцы в наше управление. Мы мно­го уже сделали с ним. Провели съемку и рельефное описание местности. Осталось нам обработать ту территорию города, которая по одному из вариантов должна быть затоплена во­дой.
Среди объектов, оказавшихся в этой зоне,—городское кладбище. Нам предстоит решить и его судьбу. Вода может добраться и сюда. Прежде чем приступить к съемке, мы ре­шили там побывать просто так, без приборов; осмотреться, прикинуть, что к чему.
Кладбище ухожено, опрятно. Вдоль аккуратных аллей и газонов тут и там можно увидеть гранитные и мраморные стелы, обелиски. Братские могилы, одиночные захоронения воинов, погибших здесь или умерших после тяжелых ране­ний в госпитале.
От старожилов мы знали, что кладбище это старинное. Однако все самые богатые памятники и даже склепы в годы войны были вывезены фашистами. О зверствах гитлеровцев приходилось много читать и слышать. Но о том, что они нещадно грабили даже святая святых — кладбище, я узнаю впервые. Для этого надо быть поистине фашистом, ванда­лом. Недаром с древнейших времен подобных выродков на­зывали варварами.
О бесчинствах оккупантов нам рассказал и служитель клад­бища Прохорыч, седой, сгорбившийся старик-инвалид, тя­жело опирающийся на суковатый посох. Он нас провел по аллеям, показал мемориалы, могилы знаменитых земляков.
Поскрипывая протезом, Прохорыч подвел нас к братской могиле, снял фуражку, опустился на зеленую ребристую скамью. Здесь, как оказалось, лежали его друзья, погибшие в последнем бою за город, когда его самого, тяжело раненно­го, вынесли из-под пуль санитары.
— Застолбил я себе местечко рядом...—вздохнув, прого­ворил Прохорыч.— Думаю, заслужил, заработал, тридцать лет уж я тут без малого.
Где-то рядом надрывно, истово плакала женщина. Я обер­нулся. Она стояла неподалеку, замерев над холмиком. Порывы легкого ветра теребил ее седые пряди, выбившиеся из-под темного крестьянского платка.
— Сыночек мой... сынок...— причитала женщина, клоня все ниже и ниже голову,—Для того ли я тебя родила, чтобы ты лежал здесь в сырой земле, для того ли я не спала ночей у твоей зыбки... На кого же ты меня бросил одну на старости лет моих?..