РАДОСТЬ

— О аллах, как она пригожа! — восклицал почти каждый, увидев Гульсину в день приезда ее в Мензелинск. И тут же, вздыхая, добавлял вполголоса:— Бедняжка, как же она не­счастна...
— Нет, вы посмотрите, люди, глаза-то у нее, как небо, синие...— проговорила бабушка Сарбикамал, направляясь к Гульсине, но ее тут же остановили, зашептали ей что-то на ухо.
— Субханалла, субханалла...— вздохнула бабушка Сарби­камал, замерев, не в силах оторвать взгляда от стройной де­вушки с темными волосами, тугой волной спадающими на ее худенькие плечи.
Глаза... Гульсина и не знает, какие у нее глаза. Не может знать, потому что слепа. Мир со всеми цветками и оттенка­ми давно уже для нее потонул в темной ночи. Но не совсем. В глубине ее сознания маленькими цветными пятнышками бережно хранятся воспоминания об этом многоцветном, вол­шебном мире зрячих. Ей было года три в ту пору. Она хоро­шо помнит цветы на подоконниках детского дома. Красное и зеленое: герань с терпким устойчивым запахом, долго ос­тающимся на руках, стоит лишь коснуться пальцами листь­ев. Гульсина хотела сорвать яркий цветок—и вдруг., гор­шок, неустойчиво примостившийся на узком подоконнике, сорвавшись, упал ей под ноги, рассыпав землю по полу. В детском доме жила озорная пушистая собачонка Дамка, лю­бимица детворы. Желтое и коричневое: неугомонная рыжая Дамка. И такие же рыжие, почти оранжевые лучи солнца, пробивающиеся знойным летом сквозь стекла террасы. И сра­зу вдруг темнота. Один лишь черный цвет...
Какая-то страшная болезнь прошлась в тот голодный по­слевоенный год по округе, унося много жизней. Не пощадила она и детей. Гульсина осталась жива, но ее огромные си­ние глаза, распахнутые в мир, перестали видеть.
Когда ей исполнилось шестнадцать, ее вместе с одногод­ком хроменьким Гараем перевели в мензелинский дом инва­лидов. Обитателями его были в основном пожилые и преста­релые люди, инвалиды войны, жертвы несчастных случаев.
Гульсина и Гарай знали об этом и со страхом ждали свое­го переселения. Но опасения их оказались напрасными. В до­ме их приняли радушно. Новички и не заметили, как стали своими в большой семье взрослых. У них появились новые интересы, заботы. И совсем не осталось времени для грусти и тоски.
Прежде Гульсина и Гарай могли лишь завидовать людям, в этом огромном, бескрайнем мире совершающим свои боль­шие дела. Тем, кто наводит мосты через бурные реки, ведет в заоблачной выси серебристые лайнеры или к Северному по­люсу корабли. А теперь и они сами приобщились к делам взрослых. Работали, как и все жители этого большого дома, имели свой план, выполняя его, старались опередить друг друга, и работу свою стремились сделать как можно лучше. Они вязали мягкие и теплые, легкие шерстяные шапочки. Гульсина и Гарай очень усердно выполняли свою работу и гордились ею. Ведь директор дома Каюм Каюмович говорил, что их шапочки могут согреть и дрейфующих на льдине по­лярников, и отважных геологов, работающих в зоне вечной мерзлоты, и даже... космонавтов.
Разные пути привели в этот дом теперешних его обитате­лей, а точнее—хозяев. Людей самых разных, из далеких и близких деревень и поселков большой республики. Но они давно уже успели сродниться, живут одной семьей, настоя­щей коммуной, разделяя радости и печали друг друга. Их так и называли все "коммунары".
Теперь уже невозможно представить дом без вездесущего Зарифа-бабая. Едва наступает утро, он уже тут как тут. Идет-бредет, шаркая чувяками, седенький, с острой серебристой бородкой, обходит комнаты с газетой в руках. Зариф-бабай вырастил пятерых сыновей и дочь, и все они отдали жизни на этой страшной войне. Несколько лет назад Зариф-бабай овдовел, и ноги сами привели его в этот дом. Раньше он привозил сюда на скрипучей бричке молоко из соседнего сов­хоза. Теперь его все зовут комиссаром.
— Нет, вы послушайте, что пишет "Правда",— говорит он на ходу, пристраиваясь к веренице таких же, как он, старич­ков и старушек, спешащих на завтрак,— Опять же агрессор угрожает, опять все мало ему... Но мы должны быть нагото­ве, вы слышите меня, джигиты, начеку!