НЕСКАЗАННЫЙ СВЕТ

В далеком-далеком, давнем, грезится мне светлый образ бабушки моей, заменявшей мне в детстве и отца, и мать, и верного друга, и мудрого наставника. Давани — так назы­вают у нас бабушку.
Лишь ударяли первые заморозки, мы с бабушкой, отло­жив все остальные дела, принимались плести лапти. Как бы для разгону, для разминки, из молодого липового лыка спле­тали по паре себе. Потом родственникам, соседям, и так, усердно трудясь день за днем, обували чуть ли не всю нашу деревню Хюнарле, что в переводе значит Ремеслянка — де­ревня, где живут мастеровые люди, ремесленники.
Это только говорят, прост, мол, и незатейлив, как лапоть. На самом же деле ох и хитрая это работа — плести лапти! Без навыка и сноровки и на колодку его, лапоть-то, не натя­нешь, и руки все в мозолях будут. И все же занятие это, скажу я вам, приятное и для рук и для души. А какой про­стор для выдумки, для смекалки! Ведь лапти, как и люди, никогда не бывают похожи друг на друга. Одни выходят на­хохленные, угрюмые, другие — светящиеся, резвые. Не знаю, может быть, само дерево, откуда брали лыко, было таким же веселым.
Иногда лапоть получается прямо как куколка из старой сказки и уже в твоих руках улыбается во все свое липовое лицо, шевелится, словно в пляску просится. А что же будет, когда его наденет на ногу хозяин! Я и стараюсь, чтобы они разными были, так мне интереснее. Я даже убеждаю себя, что это не лапти передо мной, а что-то живое, одушевлен­ное. Закончив очередную пару, поставлю ее в ряд и разгова­риваю с лапоточками, шучу, подмигиваю им. И мне кажет­ся, они в долгу не остаются, строят мне рожицы, показывают язык. А самые красивые, ладные стоят передо мной смущен­но потупившись, точно девочки. Я любуюсь ими, и порой мне не верится, что это моих рук дело. От радости самому иной раз хочется пуститься в пляс.
Вот так всю зиму сидели мы с моей давани, дома, у печ­ки, и делали, как она говорила, "царскую обувь". Работы
было много, и мы порой не замечали, что зима на исходе, а за окнами падает с крыши, дробно разбиваясь о завалинку, тяжелая капель. И можно было бы, что называется, разо­гнуть спину и отдохнуть, поболтать. Но время было тяжелое, шла война... И мы работали весь день, а он будто на глазах прибавлялся, рос.
Снятый с колодки лапоть пахнет сотовым медом, лесной малиной и разнотравьем. Давани моя тихонько постукивает им о колодку, мнет о край скамейки, а потом, протягивая мне, говорит:
— Ну-ка, внучек, быстрая моя нога, слетай-ка к Саескиным, обрадуй их. Сам знаешь, каково им сейчас...
Да, я знаю. Это семья известного в округе сапожника. Чувяки и ичиги Саескиных славились даже за пределами нашей округи. А сейчас у самих в хате крепкого башмака не найдешь, детей же — семеро по лавкам, а мать, тетя Таскиря, день-деньской на ферме. Глава семьи, сапожник-уме­лец, дядя Хафиз, рассказывала бабушка, в последнем пись­ме писал, что уходит в бой. С тех пор прошло несколько месяцев, а от него никаких вестей.
На нашу Ремеслянку не падали бомбы, и снаряды над ней не рвались. Но эхо боев доносилось и до нее. Война давала о себе знать и здесь, да еще как. За последнюю неде­лю в Ремеслянку пришло сразу несколько похоронок. Наш почтальон Васфия, первая красавица в округе, из-за которой деревенские парни, теперешние солдаты, устраивали кулач­ные поединки, раньше была желанной гостьей в каждом до­ме, а теперь ее сторонятся или пускают в дом настороженно, с опаской.
Сердце замирает у тех, перед чьим домом остановится с тяжелой своей сумкой Васфия.
Понаделала война своих черных дел и в нашей Ремеслянке. Вот дядя Гаяз, например. Был он батыр и силач, победи­тель соревнований на многих сабантуях. А на днях вернулся домой без обеих рук. Даже цигарку из махорки и ту прихо­дится ему сворачивать теперь его жене, крикливой и сума­тошной тетушке Нагиме. Самокрутки у нее не получаются, она костерит и клянет все на свете, просыпая махорку на пол. А дядя Гаяз, кроме ранения получивший еще и конту­зию, почем зря ругает ее за драгоценный табак.
...А мы делаем свое дело. Выбирая из связки материал для очередной заготовки, я поглядываю под скамейку, где при­мостилось несколько пар лаптей, которые мне предстоит нын­че разнести. Одна пара — Курбановым, известным в округе чесальщикам шерсти. В лучшие времена даже свалявшуюся тереть они превращали в пух. Пойду обрадую их. Такую же пару отнесу Адашевым, искусным плотникам, а там загляну к Якушевым, чьи печи и теперь согревают каждый дом Ремеслянки. Потом на очереди будут семьи Ризвана-кузнеца, Шайдука-тракториста, Даалетши-кровельщика и лучшего гар­мониста Ремеслянки. Все они сейчас далеко от дома, защи­щают Ремеслянку и нашу большую страну.