ЛЮБИМОЕ ДИТЯ ПРИРОДЫ

У меня беда. На этот раз мне достался щенок... На вид очень симпатичный, ласковый, лопоухий песик с небесно-го­лубыми глазами. Только очень уж стеснительный. Вместо то­го, чтобы громким лаем встретить любого чужого человека, он его просто побаивается. Увидев чужого во дворе, тут же бежит в свою конуру, забивается в угол, даже свои небесно-голубые глаза закрывает лапами. Словом, не ко двору он пришелся. У меня самый крайний дом на улице, большой сад, хозяйство. А народ-то теперь, особенно мальчишки, сами знаете. А мы целый день на работе. Настоящего охранника, неподкупного волкодава надо было нам в дом. Но что теперь делать с этим олухом? Впрочем, назвали мы его Дурткюзом. Очень поэтич­ное имя. Так окрестили его мальчишки, которые его-то мне и подсунули. Раз уж такой уродился, не выгонишь же. Нет, не хочу кривить душой, было у меня такое желание — пытался его прогнать. Отпускал на все четыре стороны. Куда там, за калитку даже шагу не сделал. Бегал по саду, носился по двору и как ни в чем не бывало снова возвращался в свою конуру. Вот так и живет он у меня. Ни на кого не лает, ни с кем не конфликтует. Сладко спит, с аппетитом ест. Плохо ли?!
Но и я привык, вернее, махнул рукой. Ну, что возьмешь с дурака-то? Так ведь уж у нас и принято. "Пусть живет, авось и образумится, чем шайтан не шутит",— думал я. Да и натура наша человеческая так устроена, и это, по-моему, замеча­тельно, в будущее мы всегда смотрим с надеждой. А как же иначе-то?!
Да и Дурткюза-то нельзя считать абсолютно, круглым... Бывают у него какие-то проблески ума, попытки понять и по-собачьему осмыслить окружающий нас мир. Как мне показалось, в нем больше всего преобладают гены старате­ля. Иной раз он совершенно бесцельно вокруг своей кону­ры накопает такие траншеи, что трактору "Беларусь" на за­висть. Ищет он там что-то. Отдать бы его в какое-нибудь собачье ГПТУ, глядишь, из него хороший геолог бы полу­чился. Но мне нужен серьезный, бдительный и очень злой сторож двора.
Нет, нисколечко не образумился наш Дурткюз. Второй год ему пошел, а его умственное развитие все на прежнем уровне. Чужих боится, от них по-прежнему прячется в кону­ру, а своих не слушает. Мало того, что не выполняет ника­ких команд и ничему не хочет учиться, он еще кривляется, строит рожи, вертит хвостом, подхалимничает. Ужас прямо, не пес, а королевский шут. Да еще такую противную моду взял: рано утром, проснувшись, вскакивает на крышу кону­ры и без умолку лает два полных академических часа. Види­мо, считает, что раз он из собачьего племени, должен лаять. А потом, с чувством добросовестно исполненного долга вновь ныряет в конуру. После же, ты его хоть на куски режь, ника­кого недовольства не проявит. Вот и корми его.
Милосердие, о котором мы часто говорим, милосердием, но всякому терпению тоже есть предел. Иногда у меня появ­ляется желание взять да пристрелить его. Не велики хлопо­ты. Берданка шестнадцатого калибра на веранде наготове ви­сит. Порох там всегда сухой, но рука не поднимается. Очень уж глаза у него небесно-голубые. И взгляд такой обезоружи­вающий, доверчивый. Как тут можно решиться...
Так и живет у меня Дурткюз на полном довольствии и в свое удовольствие. Горя не знает. Причем, губа у него не дура. Со страшной силой любит блины со сметаной. А такие блины его хозяину лишь по воскресеньям и по большим праздникам полагаются. Да, такие вот дела.
На дворе уже вторая половина зимы. Мой Дурткюз при самых загадочных обстоятельствах ежедневно начал куда-то исчезать вместе с ошейником и цепью, поздно вечером воз­вращаться без ошейника и цепи. Каждое утро, вернее, вече­ром я его вновь сажаю на цепь. Прихожу с работы, его снова нет. Так продолжалось дня четыре. Сегодня — суббота, я до­ма. Ночью выпал обильный снег. Я во дворе снег чищу. Дурт­кюз сидит на крыше своей конуры и с удовольствием греет свою глупую морду на февральском солнце. Тут кто-то ки­нул в меня ком снега. Что это, или мне только показалось? Смотрю по сторонам — вроде никого нет. У самых ног вновь
упал ком снега. И тут из-за сарая встает юнец лет пятнадца­ти - шестнадцати. В таких случаях обычно говорят: вся био­графия его на лице написана — глухой, немой й... Таких мы с одного взгляда признаем, на таких всегда с сожалением смотрим, по отношению к ним стараемся быть Милосерднее. Кажется, не раз я видел его в городе. Наш паренек. Он улы­бается мне* по-дружески, ждет, что скажу, как приму.