ДОРОГА ДОМОЙ

Запаленный Гани на минуту остановился, прислонившись к дереву, убрал ладонью со лба пот. Сердце его рвалось из груди, он жадно хватал ртом чистый, прохладный горный воздух. Слишком долго он бежал, петляя среди деревьев, за­рослей горной жимолости, кубарем скатывался в овраги и ущелья и карабкаясь едва ли не по отвесным каменным на­громождениям и завалам горных пород. Саднили ободран­ные руки, ноги были разбиты в кровь.
Это уже третий его побег. Совсем недавно, два месяца назад, после второго побега из лагеря его жестоко избили, и он с группой таких же проштрафившихся пленных, едва дер­жась на ногах, стоял на плацу под стволами немецких шмайсеров. Но в последний момент их отправили сюда, на не­большой завод, замаскированный у подножия западных скло­нов Татр. Шел 1944 год, и вермахту как никогда нужны были рабочие руки.
Трудно было убежать отсюда, из зоны, где колючая про­волока в три ряда, где день и ночь не гаснут мощные про­жекторы и не прекращает свой марш вдоль ограды охрана с собаками. Но не нашлось еще такой силы, чтобы удержать Гани в фашистской неволе. Он снова подбил ребят на побег. У перевала они, разделившись, направились в разные сторо­ны и, пока их не хватилась охрана, успели уйти достаточно далеко.
Три дня и три ночи бежал Гани без отдыха, без пищи, без сна. И сейчас, убедившись, что погоня отстала, решил передохнуть. Он напился из горного ручья, освежил лицо и, опу­стившись на землю у нагретого солнцем валуна, тотчас за­снул.
Гани не мог понять, открыв глаза, сколько времени он проспал, но заметил, что день клонится к вечеру. Косые лу­чи заходящего солнца освещали лишь макушки выстроив­шихся вдоль каменной гряды деревьев. Легкий ветер теребил ветки жимолости, где-то неподалеку в густой траве вскрики­вала птица, и голос ее, напоминая позывные иволги в род­ных заволжских лугах, заставлял больно сжиматься его серд­це. Не имея сил пошевелиться, Гани смотрел ввысь, на вы­сокий, прозрачной голубизны купол неба и на легкие куче­вые облака, медленно плывущие к невидимому отсюда гори­зонту, на восток, в сторону родной деревушки, рассыпавшей вдоль реки два десятка приземистых, крутобоких домов. Га­ни с детства любил наблюдать за облаками. Ранней весной, когда еще не начинали трубить в свои рожки пастухи, соби­рая коров в стадо, ватага деревенских мальчишек выгоняла на подножный корм своих буренок к прибрежному березня­ку. И Гани обычно, расстелив свой старенький потертый беш­мет неподалеку от щиплющей прошлогоднюю траву коровы, заложив руки за голову, часами завороженно следил за обла­ками, легкими сизыми тучами, перекрывающими солнце на минуту-другую и бросающими тень на прибрежный песок; на пашню, от которой едва заметно подымался пар. И каза­лось ему иногда, что плывут по небу то курчавый белоснеж­ный медведь, то горбатый верблюд. А однажды, Гани до сих пор это помнит, он отчетливо увидел в вышине голову свое­го деда-пасечника, с кудлатой головой, с сеткой, надетой по­верх выцветшего картуза.
Как давно это было! И голубое чистое небо, почти такое же, как здесь, над чужими горами, и коровы, бредущие по березовым сколкам и перелескам. И детство. Нелегким оно было у рано осиротевшего Гани. Отец умер от ран, получен­ных в сражениях против колчаковской орды, когда ему было десять лет. Недолго прожила после этого и мама. И дом, и хозяйство, хоть и не бог весть какое, осталось на плечах под­ростка. Но Гани не захотел заниматься хозяйством, заколо­тил досками ставни на окнах и подался в город. Правда, в городе он долго не задержался. Окончив ремесленное учили­ще, работал в доке, в речном порту, плавал два года матро­сом по Каме и Волге. А вернувшись в родную деревню, до­вольно быстро переучился на тракториста и стал одним из передовых механизаторов в районе. Приведя запущенное хо­зяйство и дом в порядок, Гани женился. С Насимой, черно­окой озорной соседкой, он поддерживал связь и в годы учебы, и во время речной своей одиссеи. Насима была лучшей дояркой в колхозе, ее избрали сельским депутатом. Но недолгим было счастье Насимы и Гани — началась война. Повестку ему принесли прямо на поле. Приняв ее из рук почтальона, Гани загнал трактор под навес, смыл с него пыль из шланга, точно гриву любимого коня, погладил мозолистой рукой брезентовый край кабины и, не оглядываясь, пошагал к военкомату.