БРАМШКОТОВЫЙ УЗЕЛ

Как и в любом лагере альпинистов, день у нас строго рас­писан по часам. Подъем в шесть, зарядка, завтрак; потом рюкзак за спину, ледоруб в руки — и под предводительством инструктора направляемся в горы. Учимся ходить в связке, крепить крючья в гранитных скалах, находить, как говорят, три точки опоры. Недаром даже в песне поется: "Альпинисту три точки опоры, остальное — совсем ерунда..."
Обед мы берем в горы сухим пайком, а к концу дня спу­скаемся в лагерь. После ужина собираемся на "пятачке", где главенствует наша костровая Лейла, обаятельная, веселая де­вушка, никогда не унывающая, несмотря на то что ей, един­ственной, не повезло с первых же дней пребывания в лаге­ре — вывихнула на тренировке ногу. Вывих вправили, но хо­дить она продолжала с палочкой, так что выход в горы ей временно заказан, участие ее в альпиниаде вообще было под вопросом. Но Лейла успела покорить весь лагерь, мы едино­душно вступились за нее — и начальник лагеря и главный наш инструктор, Пал Палыч Серегин, великодушно пошел нам навстречу. Мы выбрали ее постоянной костровой, и с этого момента право разжигать вместе с ней костер оспаривали все участники восхождения. Но Лейла сама выбрала себе двух ассистентов — пермяка Кирилла Иванова, студента-матема­тика, лауреата многих республиканских конкурсов, и запо­рожского сталевара Левко Петренко. Кирилл несколько рас­сеян, по неосторожности разбил свои очки, и теперь, пока не доставят в лагерь новые, путь в горы ему так же, как и Лейле, запрещен. Левко — наш лагерный Илья Муромец, крупного, дородного телосложения, необычайно скромен и застенчив. Есть у него, правда, одна странность: собирает лоскутки материи, точно девочка-дошкольница для своей кук­лы. Пожалуй, не найдется в лагере альпиниста, который не отрезал бы для него кусочек от своей рубашки. Для чего ему такая коллекция, Левко тщательно скрывает. Лейла —сту­дентка филфака Тбилисского университета, русским языком владеет не хуже любого из нас, однако при случае любит покуражиться, особенно над новичками, на ходу меняя то­нальность голоса, акцент.
— Па-аслушай, генацвале, у тэбя есть голова или нэт? — принимается она журить за какую-нибудь оплошность по­павшего ей под руку.— Ай, кацо, нэхорошо, слушай, в горах нэльзя терять голову...
Есть у нас и будущий астроном — ленинградец Максим Ковалев. За нестандартное, оригинальное мировоззрение, за смелость взглядов мы окрестили его Джордано. Но о нем несколько позже.
Нередко, когда в ущелье, где расположен наш лагерь, опускается ночь, мы устраиваем у костра праздник песни. Само собой, под предводительством нашей Лейлы.
Песен молодежных, студенческих много, что и говорить, тем более что альпинисты съехались в наш лагерь из разных уголков страны и каждый привез и свои песни, которые исподволь становились общими. Но была у нас одна песня, которую знали все. С нее мы всегда и начинаем. Кирилл
Иванов, точно пробуя струны гитары, берет два негромких аккорда, затем резко бьет щепотью по струнам, и Лейла, ' взмахнув рукой, начинает чистым звонким сопрано, ей не­громко вторят первые голоса:
Сядем вместе, друзья, пусть, разлукой грозя, Мчатся стрелки вперед на часах, Но и в дальних краях, и в преклонных годах Нам друг друга забыть нельзя.
И сразу резко, как внезапный порыв ветра, подхватывают все:
Пусть звенят бокалы, Тост предельно прост. Если нам альпеншток Факел дружбы зажег — За него поднимаем тост.
Надо сказать, хоть и звучали у костра застольные песни, в лагере был строгий сухой закон. Вино допускалось лишь по­сле главного восхождения, на прощальном вечере.
Почти всегда среди нас и Пал Палыч. Он появляется в разгар спора, песни или просто разговора всегда внезапно, точно из-под земли. В кармане у него постоянно несколько витков прочной капроновой веревки.
— Ну-ка, свяжи ткацкий узел! — протягивает он веревку первому попавшемуся на глаза альпинисту.
— Есть, ткацкий узел! — отвечает тот и быстро, в несколько движений выполняет задание. Затем повторяет то же самое с закрытыми глазами.
— А теперь — морской!