Вдруг дверь в кухню разом открылась и рядом с Гаухар стоит муж. Она думала, что Джагфар все еще где-то в одной из комнат, поэтому, вздрогнув, вскрикнула:
— Ах! — и чуть не выронила вилку.— Джагфар, до каких пор ты будешь пугать меня?!
Многие десятки раз он проделывал свою незатейливую выходку, и еще не было случая, чтоб не удалось напугать жену.
Джагфар довольно рассмеялся, обняв жену за плечи, проговорил нараспев:
— Ой, перемячи, перемячи! — и пошел переодеваться в пижаму. Из соседней комнаты все еще доносился его смех.
«Вот, глупый, чему радуется всегда!» — думала Гаухар.
Но ей и самой было весело. К тому же перемячи удались на славу. Какой женщине не хочется по-настоящему угостить мужа!
Тем временем Джагфар умывался в ванной комнате. Гаухар не очень-то нравилось, что муж, умываясь, всегда фыркает, как настоящая лошадь, но сейчас фырканье это как бы говорило о мужской силе, здоровье. Все же какое это-счастье — любимый муж!.. Почему-то ей вспомнилась та несчастная женщина — мать Шауката. Природа обошла ее, не наделила ни внешней, ни духовной красотой. У нее нет ни мужа, ни родственников. Появился ребенок, но не как плод радостной человеческой любви, а как печальный и досадный результат случайной связи. Он не принес матери счастья, не утешил, только прибавил забот и озлобленности. Гаухар показалось на миг, что она способна понять ожесточенность этой женщины против несчастного Шауката. Впрочем, к чему эти. мысли, когда сама она лишена материнства... И, чтоб отвлечься, она громко, позвала;
— Ты готов, Джагфар? Садись за стол.
— Это проще всего. Сейчас сядем.— Причесывая мокрые волосы, Джагфар вышел из ванной.— Ужасно голоден. Кажется, одним махом, не жуя, проглочу все твои перемячи.
— А я и одного не дам тебе, если не захочешь жевать,— рассмеялась Гаухар.— Хочешь, прочту тебе лекцию о правилах...
— Спасибо! Я — без правил.— Джагфар подхватил на вилку перемяч, отправил в рот.
— Значит, остался без языка. Не будешь болтать за едой.
— В Алма-Ате меня угощали бешбармаком, в Ташкенте пловом, но, кажется, всем этим яствам далеко до наших перемячей,— говорил Джагфар, утолив первый голод.
— Каждый хвалит свою любимую еду. Ешь, Джагфар, только береги язык, тебе ведь завтра надо читать лекцию.
Дни заметно удлинились. Не только в четыре, в пять, но и в шесть часов еще светло. Когда много света, меньше устаешь на работе и настроение бодрее. После уроков Гаухар, как всегда, не очень торопится домой: по дороге заходит то к одному ученику на дом, то к другому, беседует с родителями. Ведь у нее тридцать пять учеников, даже с тем, кто хорошо учится, нет-нет да и случится какой-нибудь казус. О Дамире она теперь меньше беспокоится, в учебе он уже наступает товарищам на пятен. Заметно подтянулся и Шаукат. Он стал активнее относиться не только к учебе, но и ко всему, что происходит вокруг. Конечно, и на нем сказывается живительное приближение весны, во главное— он почувствовал внимание людей, наверно, и мать стала лучше относиться к нему. Одно время Гаухар уже отчаялась было в Шаукате, думала, что он искалечен нравственно на всю жизнь. Но, оказывается, оставалась надежда на исправление мальчика.
Но вот произошел случай, который столько же обрадовал, сколько и встревожил Гаухар.
Последний урок только что окончился. Гаухар, как обычно, задержалась на несколько минут в классе — складывала книги в портфель, убирала в шкаф учебные пособия. Она заметила: Шаукат стоит у окна, подзывает к себе товарищей;
— Дамир, Хасан, смотрите-ка, синичка прилетела» на карнизе сидит. Тихо! Не вспугните ее!
Но Дамир или пропустил мимо ушей предупреждение, или не посчитался с ним — шумно подбежал к окну. Синица вспорхнула, мгновенно скрылась из виду. Дамир посмотрел на Шауката, громко рассмеялся.
— Ребята, глядите-ка, Шаукат готов заплакать! Эка беда — улетела, на то у нее и крылья. Ты вот и полетел бы, да крыльев нет.
— Она не улетела бы, ты напугал ее,— через силу ответил Шаукат.— Она ведь голодная. Я хотел покрошить ей хлеба.
— Откуда ты знаешь, что голодная? — не переставал смеяться Дамир.— Она что, сказала тебе?