— Никто не гнал тебя, Гаухар...— Он торопливо отвернул рукав пальто, взглянув на часы.— Мы и сейчас можем зайти в мой... наш дом. Ты, наверно, устала, проголодалась, Гаухар. У меня в буфете есть вареная курица, торт,— ты ведь знаешь, я хозяйственный человек... Мы вскипятим чай и за чашкой чая спокойно поговорим обо всем. Нам никто не будет мешать... А главное,— он добродушно рассмеялся,— главное — мы не будем идти во разным сторонам тротуара, как идем сейчас. Мысли наши потекут в одном и том же направлении, мы непременно найдем общий язык. Каждому из нас достаточно одного доброго слова, чтобы забыть все прошлое. Ну, пошли, Гаухар!
Она резко качнула головой.
— Нет, я не пойду в твой дом, Джагфар, я уже неоднократно говорила тебе об этом. Не пойду!
- А я повторяю — не упрямься!
— Это не упрямство, а принцип мой. Он передернул плечами.
— Сказать, что ты начала глупеть, было бы слишком. Но не к тому ли идет, Гаухар? Принцип... Тоже нашла себе принцип! — Теперь в голосе его прорвались ненависть, злоба.
— Думай, что хочешь,— спокойно ответила Гаухар,—я сказала, что думаю, в чем убеждена. Тебе не нравятся мои принципы? Это не новость для меня. Если разобраться глубже, мы по-разному смотрим на современную жизнь! Ты отстал от нее больше, чем на полвека. Я все сказала, Джагфар!
Он остановился, с презрением оглядел Гаухар, словно была она существом низшим и если он в последние дни так много разговаривал с ней, то благодаря лишь своему терпению и снисходительности. Вдруг лицо его исказилось, глаза сузились.
— Слушай,— сказал он каким-то сдавленным голосом,— я сделал все возможное и даже невозможное. Дальнейшее наше топтание на улице ничего не даст. Запомни — ты не раз пожалеешь, но будет уже поздно. Да, да, поздно! Я надеялся, что ты способна понять, в какую трясину может завести тебя собственное упрямство и самомнение. Напрасно надеялся! Тебе хотелось бы, чтобы я поверил, будто ты и в самом деле незамаранная, идейная, принципиальная... Да, да, я все вижу! Думаешь, вокруг тебя доверчивые дураки? Думаешь, если я до сих пор ничего не говорил, так не знаю цену твоей честности? У тебя в Зеленом Береге побывала всякие там Билалы Шангараевы и Алчыны!.. Ага, побледнела? Надеялась, что люди ничего не узнают? А вот и узнали! И о твоей райской птице по имени Агзам-Магзам тоже знают! Ты ведь, встречаясь со мной, вызвала его сюда. Он даже приходил в институт! А потом ты ездила в аэропорт, провожала этого Агзама-Магзама...
— Все правильно, Джагфар,— с трудом, но не теряя самообладания, проговорила Гаухар.— Во всяком случае, имена ты назвал почти правильно. А вот что кроется за именами, узнать об этом у тебя не хватило ни ума, ни желания быть честным.— С каждым новым словом голос ее становился крепче.— Вот наконец ты и приоткрыл свой подлинный облик, выдал затаенные мысли. Но далеко не полностью открыл и выдал... Если б я поверила тебе, приняла твои предложения, ты открылся бы полностью. И тогда — горе мне! Ты превратил бы меня в презренную рабыню. Вот каков ты, Джагфар Маулиханов!.. Не перебивай и слушай! Я ведь служила тебя... Было время—я по наивности принимала тебя за порядочного человека. Даже уйдя из твоего дома, не сразу выбросила тебя из сердца. Но вот сегодня, слава богу, все кончилось, развеялось по ветру. Ты ведь никогда не изменял себе. Я только поражаюсь — до какой же степени была слепа! Оказывается, в первый-то раз мы с тобой не по-настоящему расстались. А вот сейчас расстаемся навеки, Я не чувствую в душе никакой утраты. Наоборот, мне легче стало... Воя идет твой троллейбус? Прощай?
Джагфар резко повернулся и пошел. Он и сейчас ничуть не разуверился в своей правоте и силе. «Куда ей деваться? — думал он.— Все равно вернется ко мне. Просто набивает цену себе. Но приму ли я ее, это еще посмотрим...»
Уходя, он ни разу не обернулся. И только заняв место в троллейбусе, посмотрел в окно. Ему показалось, что Гаухар вроде бы сделала шаг в сторону троллейбуса. «Вот так, еще пошагаешь!» —злорадно подумал он, скривив губы.
На самом-то деле Гаухар не шелохнулась. Троллейбус все удалялся. Но цепочка, когда-то соединявшая двух этих людей, не растягивалась, подобно резине. Звенья ее оборвались. Они и прежде еле держались, только Гаухар в наивной своей вере слишком долго надеялась на несбыточное.