Гаухар еще раз прошлась по комнате — пять шагов от угла до угла и столько же обратно. Тесновато! Она оглядела стены, знакомые до малейшего пятнышка на обоях. Хоть и висят на стенах рисунки, а все же не очень нарядно, бедновато... Словно возражая кому-то, она повторила про себя: «Но ведь комната — это не вся жизнь».— «Что же, взгляни на всю жизнь»,— будто послышалось ей в странных голосах вьюги за окном.
Не то чтобы испугалась Гаухар, но вдруг оторопь охватила ее. «Других судишь-рядишь, а сама-то как живешь?» — вслух сказала она себе. Во всех испытаниях, пережитых Гаухар после разрыва с Джагфаром, вот эти минуты, пожалуй, были самыми трудными и тяжкими «Если кто послушает тебя, так может подумать, что ты завидуешь Миляуше и Вильдану». И она почтив отчаянии шептала: «Нет же, нет! Я не завистница, не дойду до такого позора! Должно быть, я просто устала бродить по извилистым тропинкам, которым не видно конца-краю. И все время одна. Мне горько и обидно, что обделена женским счастьем и не на кого бывает опереться...» Конечно, она вспомнила об Агзаме и опять обругала себя: «Тебе он понадобился, чтоб опереться, а по-другому не могла вспомнить!..»
Потом мысли ее устремились в ином направлении. Ей хотелось подумать что-то хорошее о Миляуше и Вильдане. «Чего ты требуешь от них? Ведь и года не
прошло, как они поженились. Самые счастливые дни переживают, равных которым не будет. А работают и сейчас, пожалуй, больше, чем ты, преподают в старших классах. Что ты умела в их годы? Делала первые шаги в школе, да и то при помощи Джагфара. Тебе только еще предстоят последние экзамены в институте, а у Миляуши и Вильдана уже давно дипломы... Стыдно тебе, Гаухар, стыдно!» — с ожесточением говорила она, словно кому-то другому.
Это была откровенная исповедь перед собою. И странно — чем безжалостнее была она к себе, тем легче становилось на душе. Все же усталость брала свое. Гаухар уже бездумно смотрела в окно,— там, на улице, кажется, брезжил рассвет, а метель обессиленно утихала. Успокаивалась и Гаухар, уже не слыша прежней боли в груда.
Она заснула почти мгновенно, как только опустила голову на подушку. Но даже в этот короткий миг успела подумать об Агзаме: «Он где-то в отдалении. А позову — будет ближе... Ведь пошел же со мной в театр, когда позвала. Мы славно провели вечер...»
Вероятно, именно это незаконченное воспоминание вызвало у нее улыбку, потому-то с легкой улыбкой на губах она и заснула.

* * *
Утро выдалось ясное, безветренное, с морозцем, свежие сугробы искрились на солнце. Вчерашняя ночь с ее кошмарами смутно осталась в памяти как нечто сумбурное, нереальное. Утро вернуло Гаухар бодрость и спокойное, трезвое восприятие жизни. Она привычно торопилась в класс, где все было знакомо ей — большая черная доска в желтой раме, парты, оживленные и выжидающие лица ребят.
В коридоре ей встретилась Бибинур-апа, поздоровавшись, прошла было мимо, но, что-то вспомнив, остановилась.
— Гаухар, после уроков зайди ко мне.
Зачем она понадобилась директору, Гаухар не успела спросить — в коридоре раздалась трель звонка.
Последние два урока— арифметика. Кого вызвать к доске сегодня, Гаухар наметила заранее, и первой в ее иске значилась Зиля. Ей казалось — девочка стала заниматься спустя рукава; она помирилась с Акназаром, много проводила времени вместе с ним,— возможно, эта я отвлекало ее от занятий.
Не подавая виду, что вызвала девочку с проверочной целью, Гаухар спросила, понятны ли условия задачи.
— Й все поняла,— не колеблясь ответила Зиля Куском мела она набрасывала цифры на доске, беззвучно шевеля губами. Лицо у нее было сосредоточенным, короткие косички покачивались в такт движениям руки.
Гаухар склонилась над тетрадями учеников, проверяя диктант, и в то же время изредка посматривала на Зилю. Прежняя уверенность покинула девочку. Она топталась у доски, должно быть ожидая подсказки учительницы. Лицо у нее делалось все более озабоченным, на лбу прорезались морщинки. Вдруг как-то особенно быстро глянула на доску, схватила тряпку, принялась стирать все, что написала перед этим,— кажется, сама поняла, где допустила ошибку.