Получив в Астрахани письмо от Агзама, Гаухар обрадовалась и вдруг... заплакала. Совсем не было причины плакать, да что поделаешь, коль слезы льются. Она благодарна Агзаму за то, что прислал дружеское, ободряющее письмо — успокоил относительно Акназара» просил не волноваться вообще. Но Гаухар подозревает,— нет, почти уверена,— у него таится в мыслях нечто смелое, самонадеянное... На что он надеется? Ведь он совсем не знает, чем живет и дышит, чего хотела бы от жизни Гаухар.

* * *
Гаухар уже не отрывала глаз от выступившего из утренней дымки Зеленого Берега. Вон пристань, дорожка, ведущая в гору, длинные, узкие мостки через сухое русло забытой, безымянной речки Гаухар смотрит на толпу людей на берегу и на дебаркадере. Ее ведь некому встречать. Вот Миляушу встретят — у нее достаточно подружек и друзей, да и у Вильдана найдутся друзья. Вон Миляуша уже кричит и машет рукой кому-то. Она не стоит, как Гаухар, на отшибе от других, облокотись о перила балкона, не разглядывает каждый камешек, каждую травинку на берегу. И все-таки... Чего не захочет глупое сердце...
Сойдя с парохода, она шла в окружении группы девушек и молодых людей, встречавших Миляушу и Вильдана. Потом недавние спутники Гаухар, в суматохе даже не попрощавшись как следует с ней, направились к автобусной остановке. Гаухар свернула с центральной улицы в сторону. Так ближе к дому тетушки Забиры, а главное — меньше людей. Окна домов открыты, но занавески приспущены. На тротуарах, поросших по обочинам молодой травкой, ни души,— за всю дорогу повстречалась одна старуха, вышедшая к водоразборной колонке. Должно быть, день-два тому назад здесь пролил обильный дождь — канавы по обе стороны улицы все еще наполнены водой, в ней плещутся гуси и утки. Гаухар все ускоряет и ускоряет шаги. Зачем она торопится, ее ведь никто не ждет, кроме тетушки Забиры...
С такими мыслями Гаухар открыла маленькую калитку в заборе. Нет, это все же не калитка родного дома. Гаухар не почувствовала внутреннего трепета, и на глазах ее не выступили слезы радости. Переступая порожек калитки, она чуть помедлила, чтобы перевести дух.
Обернувшись на скрип проржавевших петель, тетушка Забира молча всплеснула руками и, прихрамывая, заторопилась навстречу своей квартирантке. Гаухар, опустив на землю чемодан, подбежала к Забире. Обе стали что-то говорить, целоваться, гладить плечи друг другу.
— Ох, и долго, Гаухар, не было тебя! Ох, и соскучилась! — восклицала тетушка Забира.— Ну как, хорошо съездила? Не голодала в дороге, не болела?
— Поездка, тетушка Забира, очень удалась, очень! Если все рассказать, не поверят, скажут: «Преувеличиваешь».
— Миляуша с Вильданом тоже приехали? Как, все благополучно, здоровы?
Разговаривая, они подошли к крыльцу. Двор чистый, всюду подметено, в тени вдоль забора растет зеленая трава, высокая, густая, сочная,— Гаухар казалось — ни на одном дворе она не видела такой пышной травы. На кольях сушатся опрокинутые крынки, кумган. Во всей этой неприхотливой картине чувствуется неуловимая своеобразная прелесть.
У двери тетушка Забира задержалась, хотела что-то сказать, но промолчала, только улыбнулась. Гаухар и заметила, и не заметила этого. Поскорее открыла дверь с чуть вытершейся возле ручки клеенчатой обивкой. В чистой, полной цветов, залитой солнцем горнице у стола... стоял Агзам Ибрагимов. Он, должно быть, только что поднялся с места и собрался выйти из-за стола навстречу Гаухар. А она остановилась от неожиданности, улыбка на ее лице погасла, в глубине глаз вспыхнули искорки удивления и радости. Посветлело и узкое смуглое лицо Агзама. Он в белой, вышитой но вороту и рукавам рубашке, подпоясанной узким ремешком. Гаухар привыкла видеть его до сих пор или в черном костюме, или в зимнем пальто с серым каракулевым воротником. А вот эта белая рубашка сделала его как-то моложе и проще.
У Гаухар чуть было не вырвалось: «Ты!»
— Вы!..— В следующую секунду она уже шагнула вперед и протянула руку Агзаму.— У нас, оказывается, гость! А тетушка Забира помалкивает...
— Да я уж и забыла, что Агзам гость. Привыкла к нему, навещал он меня каждый день,— говорила тетушка Забира, убирая чемодан Гаухар за ситцевую занавеску.— Он читал мне твои открытки, только и разговоров было, что о тебе. А увидел тебя — язык проглотил.