— При чем здесь мусульмане? — насторожился Назимов.
— А всё при том, — блудливо улыбнулся Поцелуй­кин.— Имя ты себе любое можешь прицепить — хоть русское, хоть татарское...
— Ошибаешься! — возразил Назимов, начиная по­нимать, к чему тот клонит.
— Ошибаюсь?.. Хи-хи... — Поцелуйкин даже ткнул пальцем в грудь Назимова. — Ты говоришь — ошиба­юсь?..
— Над чем вы смеетесь, точно идиот? — закричал Назимов, выйдя из себя. Он длинно, помянув до седь­мого колена всех родственников Поцелуйкина, выру­гался.
— Вон ты как!— изумленно расширил глаза По­целуйкин. — Оказывается, умеешь ругаться не хуже рязанского мужика.- Однако того... не хорошо тебе — чаду, воспринявшему обрезание!.. Своими глазами в баке видел.
— Что-о?! — Назимов сжал кулаки, попробовал приподняться. — Вон отсюда, мерзавец!
— Уймись, уймись, — замахал Поцелуйкин рука­ми — Надо же понимать шутки. Если в этой преис­подней и шутить перестанешь, останется только с ума спятить от тоски... Я, братец, иной раз люблю этак по­перчить, посолить...
В дверях показался Отто. Сейчас же Поцелуйкин исчез, точно его волной смыло.
Что за человек этот Поцелуйкин? Что ему нужно? Отто не может ответить на эти вопросы. Он только по­качивает головой и неопределенно причмокивает.
Когда Назимов немного окреп, он сейчас же на­правился в восьмой блок. У окна, как и раньше, неизменно торчал долговязый мальчишка. Он с улыбкой в глазах встретил Назимова и кивнул на отгороженный угол, где обитал Задонов.
Николай сорвался с места и так крепко обнял Баки, что у того хрустнули ребра.
— Наконец-то! — воскликнул он. — Я готов был волосы на себе рвать...
— Вижу, вижу — ни клочка не осталось, — с на­смешкой и упреком ответил Назимов.
— Не говори пустое! Мне было категорически запрещено заходить к тебе.
— Да?..— Назимов задумался. — Знаешь, оказы­вается, пока я болел, ко мне то и дело приходил Поце­луйкин... Он знает, что я не русский.
— И, стало быть, готов выдать? — Губы Задонова возмущенно вытянулись. — Вот гад!
—- Да я и не принимал его за порядочного челове­ка. Но ко мне заходил также и Кимов.
— Да, да! Он бывал у тебя. Потом и ему запре­тили.
— Почему?
— Не знаю, Борис. Товарищам виднее.
— Хорошо. У тебя как тут?.. Надеюсь спокойно?
— Абсолютно,
— Тогда выкладывай, что нового?
Задонов сообщил, что в двадцать пятом блоке он подобрал трех отличных парней. Все трое — советские офицеры.
— Фамилии? Задонов назвал.
— Теперь расскажи о каждом в отдельности. Задонов обстоятельно характеризовал каждого.
Баки молчал, что-то прикидывал в уме. Потом с видом человека, принявшего твердое решение, вскинул го­лову.
— Что ж, неплохо. Но пока не поручай им никакого задания. Проверим хорошенько. А сейчас — до сви­данья Мне нужно побывать в тридцатом бараке.
Но в тот день Назимов не смог осуществить свое намерение. Только он вышел на воздух, как ему стало худо: голова закружилась, к горлу подступила тошно­та. Он еле добрался до своего барака.
Кимов явился сам.
В бараке было слишком много людей. Нельзя дове­ряться. Назимов обхватил руками живот, сделал гри­масу, давая понять, куда следует идти.
Туалетная комната в этот час была пуста.
— Рассказывай!— предложил Баки. Оказывается, Кимов тоже подобрал трех товари­щей.
— Замечательно! — похвалил Назимов.— Сегодня я не в силах ничего делать. Завтра приду, ты покажешь мне этих ребят. Издали покажешь, поодиночке. Сам не подходи близко ко мне. Они не должны знать, что мы знакомы
Вечером следующего дня Назимов уже сидел в три­дцатом бараке, разговаривал с угреватым человеком» на которого ему издали указал Кимов. Разговор, как и всегда, начался издалека. Назимов спрашивал, где тот родился, кто у него остался дома, на каком фронте он воевал, при каких обстоятельствах попал в плев, что пришлось перенести в концлагерях. Новичок, по-види­мому, не любил распространяться, на все вопросы отвечал кратко, но точно. В нем чувствовалась спо­койная уверенность и молодая скрытая сила. Был он крепкий парень, стройный, должно быть профессио­нальный спортсмен. Проверяя себя, Назимов поинте­ресовался, не занимался ли тот физической трениров­кой. Собеседник ответил, что увлекался многими ви­дами спорта, но теперь всему предпочитает шахматы.