У Жоржа подогнулись колени, он стал оседать, потом рухнул на землю.
Андрей, тяжело дыша, ждал, когда противник поднимется. Он не слышал ни того, как судья отсчи­тывал секунды, ни восторженных криков друзей, ни злобной ругани «зеленых».
«Ну, вставай же, подлый фашист! Вставай, про­дажная тварь!» — твердил он про себя.
Жорж не встал. При общем шуме судья поднял руку Андрея. «Зеленые» угрожающе придвинулись к «рингу», намереваясь расправиться с победителем.
Но подпольщики предусмотрели эту возможность и заранее выделили верных людей для охраны Анд­рея. Цепь решительных парней со сжатыми кулаками заслоняла Андрея. Уголовники были вынуждены с позором отступить. Они еще не переставали угро­жающе выкрикивать:
— Все равно выпустим ему кишки!
— Всех вас покалечим!
Но это была уже ярость бессилия.
Все понимали, что сегодня потерпел поражение не только Жорж, но и банда «зеленых». Отныне их гос­подству в лагере пришел конец. Политические праздновали победу.

30 Заседание «Русского военно-политического центра»

Возвращаясь с матча, Толстый улучил минуту, сообщил Назимову время и место заседания «Поли­тического центра». Мужественный бой Андрея с отъ­явленным уголовником и фашистом произвел на Баки огромное впечатление. Он выслушал и запомнил, что сказал ему Толстый, но мысли его я чувства были все еще на «ринге». Нужны только мужество, вера в свои силы. Что же, Баки постарается быть не хуже Андрея. Да, фашистов можно всюду основа­тельно колотить.
Все же он сильно волновался. Это не было ро­бостью. Нет, он не провалится перед руководителям» «Русского политического центра», на заседание ко­торого его впервые позвали. Перед кем угодно, в лю­бое время, даже разбуженный среди ночи, он сумеет доложить свой план организации массовой повстан­ческой армии. Его волнение было таким захватываю­щим, что и сказать нельзя. Тут было все: жажда на­стоящей борьбы с извергом человеческого рода, и гордое сознание, что ты находишься среди верных друзей, подлинных борцов, и окрыленность надеждой на свободу. Эти чувства переполняли сердце, застав­ляли мысль работать быстрее. «Ну, а если придется погибнуть? Что ж, даже в этих, казалось бы совсем безнадежных, условиях жизнь твоя не пропадет да­ром, будет отдана народу. Ты молодец, Баки, идешь правильным путем»,— подбадривал он себя.
Назимов до сих пор не знал, кто является руково­дителем «Русского политического центра»: ему не говорили об этом, а сам он не спрашивал. Только се­годня Николай Толстый сказал с улыбкой:
— Я доложу о твоей готовности моему третьему тезке.
«Третьим тезкой» и был Николай Семенович Симагин — руководитель «Русского политического цен­тра».
Назимов представлял его пожилым человеком — полковником или генералом. Ему почему-то казалось, что Симагин должен походить на волевого и смелого командира той самой дивизии, в которую входил полк Назимова.
Настал день заседания. Волнение Назимова до­стигло предела. Он несколько раз выбегал из мастер­ской на улицу, смотрел на часы, установленные на воротах лагеря. Кончив работу, сейчас же побежал к Задонову — посоветоваться, сказать, что очень вол­нуется.
Заседание должно было состояться после вечер­ней поверки во Внутреннем лагере, в седьмом бараке, где помещались только русские военнопленные.
С поверки Назимов вернулся усталый и продрог­ший. Еще раз взглянул на часы над воротами, преду­предил старосту Отто, что должен отлучиться.
Прячась в тени бараков, чтобы не увидели часо­вые на вышках, Баки пробирался во Внутренний ла­герь. Кругом пусто, ни души. Даже отзвука голоса нигде не слышно. Казалось, лагерь мертв.
У ворот Внутреннего лагеря его встретил Толстый. Дневальный, стоявший на посту, молча пропустил их.
Они вошли в небольшую комнату, освещенную электричеством. Стены оштукатурены и побелены. В комнате — две койки, стол, несколько стульев. На гвозде висит санитарная сумка.
Вокруг стола сидело пять человек. Ни одного из них Назимов не знал,— может, и встречал раньше в лагере, но лиц не запомнил. Толстый в первую оче­редь подвел его к мужчине чуть выше среднего ро­ста, лет двадцати пяти, сухощавому, с тонким лицом, широким выпуклым лбом. На нем была старая, ла­танная-перелатанная, вылинявн1ая от бесконечных стирок красноармейская гимнастерка, на левой сто­роне виднелся лагерный номер и буквы «511». Взгляд серых глаз был смелым, прямым, но в сдержанной улыбке чувствовалась какая-то застенчивость.