— Настоящий джигит должен быть бесстраш­ным! — кричит он, потрясая огромными и тяжелыми, словно пудовые гири, кулачищами. — Как орел воль­ный, говорю, должен быть. Не рабом бессловесным, черти вы этакие! Если тебе трудно, не подавай виду. Даже смерти не покоряйся. Пошли ее к шайтану! Да знаете ли вы, как дед мой, под Бородином, грудью стоял против Бонапарта? А прадед, пусть земля ему будет пухом, при Пугаче сотником был! Он, если хо­тите знать, при штурме пугачевцами Казани впереди всех шел. Стотысячное царское войско не могло удер­жать его. Сто тысяч, болваны вы этакие! — После этих слов он обычно с треском разрывал ворот рубашки. Необъятной ширины грудь его отливала бронзой, была крепка, будто наковальня. — Да я и сам, доведись подраться с кем-нибудь, разорву врага на двое!— воскликнул он.— А сын мой — вы еще вспомните слова Аю Гатауллы — будет батыром своей страны!
Отведя душу, Гатаулла абзы слезал с «престола», затем, растянувшись где-нибудь в тени, предавался молчаливым своим думам. Вокруг него сидели при­тихшие пильщики, тоже задумывались каждый о своем. После продолжительного молчания Гатаулла абзы уже мягким и тихим голосом, в котором слыша­лась скрытая тоска, продолжал:
— Если в семье нет сына, ребята, то весь род по­гибнет. А у меня — такая беда: едва родится сынок, обязательно помирает. В чем тут причина — убей, не пойму. Сказать: кровь порченая — нельзя. В нашем роду никогда не было убогих да хилых.
Однажды Гатаулла абзы получил письмо из дому. Он вертел бумагу и так и этак, но прочесть не мог.
— Ну, Гатаулла абзы, скажи, что там пишет тетя Шарифа? — донимали товарищи.
Махнув рукой, он сунул письмо в карман и безраз­лично ответил:
— Вот куплю очки, тогда и прочитаю.
Две недели носил Гатаулла письмо в кармане и только после того, как оно уже изрядно поистерлось, разыскал какого-то грамотея и упросил прочесть. Жена сообщала, что ожидает в скором времени ре­бенка, молила мужа поскорее вернуться домой. «Сердцем чую, — писала Шарифа, — должен родиться сыночек... Поспешить бы тебе домой, муженек, да выполнить обет, который ты дал, на случай рождения сына».
Бабы знают, что сказать, если захотят растрево­жить душу мужика. Гатаулла абзы, не теряя времени, тронулся в дорогу. В пути он повстречался с шакирдом. Это был хилый, бледный парень, как росток картофеля, выросший в подполе: долгополый халат неуклюже болтался на нем. Гатаулла угостил его чаем из своего дорожного, изрядно помятого жестя­ного чайника, чем без всяких подаяний расположил к себе шакирда. Затем поведал ему свою тревогу: вдруг и этот сынок умрет? Горько усмехнувшись в усы, Гатаулла абзы сказал:
— Ты, шакирд, якшаешься со святыми, знаешь больше меня, посоветуй что-либо.
У шакирда только попроси совета, он готов лоб расшибить от усердия. Для важности подумав не­много, парень с ученым видом произнес:
— Ты, дядя, наверное, для того сына ждешь, что­бы земельный надел увеличить?
— Ясное дело, — ответил Гатаулла абзы, обрадо­вавшись догадливости шакирда.
— Тогда позови из села Кара-Юрга ишана-хазрета Зайнуллу и попроси, чтобы он дал младенцу имя Баки,— уверенно продолжил шакирд.
— Баки? Э-э-э... А что, разве в этом имени есть какой-нибудь особый смысл? — спросил озадаченный пильщик.
Вот именно, дядя, — смысл!
— А в нашей деревне не очень-то задумываются над тем, как назвать ребенка. Родится сын,— значит, Габдулла, дочка появится на свет — Хаерниса. Вот и дело с концом.
— Темные вы, дядя, неученые. Да будет вам извест­но, Баки — означает Вечный. Человека с таким именем, если аллах пошлет ему силы, сама смерть не возьмет.
Гатаулла абзы тертый калач, не из таких, что­бы принимать на веру слова шакирдов. Да и Кара-Юрга не ближний конец, не так-то просто сгонять туда лошадь ради ишана-хазрета. Но имя... Замеча­тельное это имя — Баки. Вдруг и на самом деле если уже не бессмертным будет сын, то хотя бы здоровым.
Дома Гатауллу абзы ожидала большая радость, он даже не сразу поверил своим глазам: жена дей­ствительно родила сына! Восторгам не было границ. Гатаулла в тот же день позвал муллу своего при­хода, попросил назвать новорожденного Баки.