Многие лагерники посмотрели на Назимова. Он все еще стоял, сжав кулаки, и смотрел в одну точку. Так смотрел, что без слов было ясно: в борьбе с на­цистами он не отступит и перед смертью.
23 Терпение — золото

Непрерывной чередой день шел за днем. И так же непрерывно дымила труба крематория. На улице уже стоял декабрь. Часто дули пронизывающие до костей северные ветры, потом наступала оттепель, падал мокрый противный снег. С каждым днем увеличива­лось количество больных, умерших. Люди пухли от голода: другие так исхудали, что, казалось, кости вот-вот прорвут тонкую их кожу. Многие узники настоль­ко ослабели, что уже ничего не ждали, потеряли вся­кую надежду выжить. Обессилевшие падали на ходу и больше не вставали.
Под осенними и зимними ветрами, под дождями и метелями полосатая униформа совсем не грела узников. Могла еще согревать работа, но для того, чтобы работать, нужны силы. А сил не было. Не было и теп­ла. От холода стыла кровь в жилах.
— Мы очень медлим... Как бы потом не пришлось раскаиваться, — как-то обронил Николай Задонов в разговоре с Назимовым. — Скажи там нашим...
Назимов промолчал. В душе он, конечно, был все­цело согласен с другом. Однако душа душой, а голова головой. Да и кому было сказать? В первое время Баки казалось, что Бруно — это и есть тот самый че­ловек, который даст ему конкретное задание, свяжет его с кем-либо из русских боевых подпольщиков. Но проходили дни — и Назимов понял, что Бруно хотя и связан с подпольем, но ограничивается всецело рабо­той пропагандиста. И Назимову он ничего поручить не сможет. Значит, надо ждать и ждать. Долго ли?
— Нужно активизироваться. Не высиживать у моря погоды! — Николай зло ударил кулаком по ко­ленке.— Сейчас нас охраняет одна дивизия СС. Надо вынудить их выделить две дивизии.— Хоть этим по­можем фронту.
— Слушай,— обнял друга Назимов. — Зачем две дивизии? Чтобы уничтожить безоружных людей, и од­ного полка, даже одного батальона вполне достаточно.
— Значит, будем сложа руки ждать своей поги­бели? — с гневом спросил Задонов.
— Ну чего ты горячишься, Николай. Я опять не узнаю тебя. Нельзя же лезть на рожон. Надо подго­товиться...
— Другого ты ничего не можешь сказать? — Ни­колай бросил недобрый взгляд на Назимова.— Вчера в лагере умерло больше ста человек. А сколько было убито? Пятеро покончили с собой, бросившись на про­волоку. Неужели ты не видишь этого?! Люди гибнут зря! Иногда — самые лучшие люди! В восьмом блоке как мухи мрут дети. А ты советуешь не горячиться. Если бы тут у меня,— он кулаком постучал по своей впалой груди,— был лед, может, я оставался бы рав­нодушным. А то ведь дети, дети гибнут! — застонал он.
Назимов понял, что Николай, должно быть, захо­дил в восьмой барак, потому так и взволнован.
— О детях знаю, — тихо проговорил Назимов. И, вздохнув, добавил:— Не слепой и не глухой... Но идти на бессмысленные жертвы... Нет, это тоже не наш путь.
— Да где же тогда верный путь?! — допрашивал Задонов с нетерпением.— Скажи, если знаешь! Ты что, или перестал доверять мне?
— Кому же я еще должен верить, как не тебе?
— Да ну тебя! — сердито махнул Николай ру­кой. — Толчем воду в ступе.
Словно почуяв об этой размолвке, в тот же вечер в сорок второй блок наконец зашел Владимир. Нази­мов и Задонов не видели его с тех пор, как пересели­лись сюда из карантинного блока. Они обрадовались Владимиру, словно родному человеку.
— Где ты пропадал? — набросился на него Задо­нов. — Ну, выкладывай, что делается на белом свете? Мы тут заржавели совсем. Друг с другом чуть не деремся. Й|
Володя многозначительно взглянул на него свои­ми черными глазами, весело улыбнулся:
— Непохоже на вас, Николай Иванович, чтоб вы могли так кипятиться. Вспыльчивость — это дело Бо­риса, Ну как, арии поем, или не до того стало?
— Не до того, — признался Николай.
— Значит, придется мне .спеть. Время у вас есть, Николай Иванович? Я хотел бы спеть вам наедине.
Задонов с Назимовым переглянулись. Баки встал, чтобы уйти.
— Нет, вы лучше здесь посидите, — остановил его Владимир. — А мы с Николаем Ивановичем выйдем ненадолго.