Чуть наклонив голову, Реммер снова вперил в На­зимова свои желтоватые и холодные, как у щуки глаза. На допросах он любил ошеломлять неожидан­ными каверзами, ставил вопросы беспорядочно, напе­рекор логике, стараясь сбить свою жертву с толку. Независимо от результатов следствия, эта игра до­ставляла ему чисто животное наслаждение. Майор Реммер, сын владельца крупных колбасных заведе­ний в Бранденбурге, больше всего на свете любил кошек и бульдогов. И он хвастался в кругу своих друзей гестаповцев, что у него бульдожья хватка и кошачьи повадки при допросах пленных. Назимов разгадал его прием.
— Это ложь! — твердо и спокойно отпарировал он. Баки, горячему от природы, было очень трудно сохранять это внешнее спокойствие, но он умел вла­деть своими нервами.— Наглая ложь! — повторил он.— Я не мог отдать такого приказа.
— Вот как? — воскликнул Реммер.
Выдержав театральную паузу, он кому-то сделал
жест рукой. В ту же минуту открылась дверь. В ка­бинет вошел молодой, здоровый парень в форме сол­дата Советской Армии.
— Ваш солдат? — спросил Реммер, азартно по­блескивая глазами.
У Назимова была великолепная память на лица. Он пристально вгляделся в парня и утвердительно кивнул:
— Да, он служил в моем полку.
— Так вот этот солдат утверждает, что вы отдали своим подчиненным приказ расстреливать немецких военнопленных. Ну, солдат, подтверждаешь прежние свои показания?
Предатель кивнул и что-то пробормотал.
— Этот негодяй лжет! — решительно произнес На­зимов. — Если бы советский командир отдал такой приказ, его отдали бы под суд. — Он внезапно повер­нулся к предателю, в упор спросил: — За сколько про­дался, шкура?!
Солдат опустил голову. Его сейчас же увели.
— К чему такое упрямство? — возобновил Реммер свои уговоры. — На что вы надеетесь и чего добивае­тесь? Вы рассержены тем, что этот солдат оказался сообразительнее офицера? Он правильно рассчитал. Муха, сколько ни бьется, не в силах разбить стекло. Вот полюбуйтесь! — Он резким движением раздвинул шторы. Сквозь решетчатое окно были видны немецкие войска, танки, с грохотом катившие по улице.— Вы здесь совершенно одиноки, подполковник! Вы — ничто, пылинка. О вас даже сам господь бог давно забыл. Понимаете, что значит полное одиночество? Если вам ничего не подсказывает разум, то неужели молчит сердце?
Назимов не ответил. Реммер больше не добился от него ни одного слова.

Юность джигита

Назимову шел тридцать третий год. Родился он в лесной деревушке, затерявшейся среди величествен­ных Уральских гор. Отца его, Гатауллу абзы, за высокий рост и недюжинную силу односельчане прозвали Аю Гатаулла — медведь Гатаулла, а детей — медве­жатами. Уроженец Татарии, Гатаулла абзы, гонимый нуждой, в дореволюционную пору подался на ураль­скую сторону. В лесу он соорудил Хижину, раскорче­вал клочок земли, запахал и посеял. Казалось, мож­но бы вздохнуть немного свободнее. Но неугомон­ному Гатаулле не сиделось на месте. Его неспокойное сердце зимогора не выносило оседлой жизни. Едва кончались полевые работы, Гатаулла абзы собирался в путь. Положив на плечо длинную пилу, он во главе небольшой артели уходил из дому. Бродил из села в село, нанимался распиливать бревна на доски. В лес­ной уральской стороне всегда находилась такая ра­бота. Подрядчики охотно нанимали артель Аю Гата­уллы, в которой были работящие, ловкие люди.
Умел Гатаулла и отдохнуть от тяжелой работы. Повалится боком на желтые крупитчатые опилки и, устремив глаза на далекие голубоватые горы, затянет песню. Голос у него низкий, густой.
Сквозь железные решетки на окне, Гей да, кто-то смотрит смело на меня. Ой да, то орленок из далекой стороны, Он зовет меня с собой полетать...
Подолгу, забыв обо всем на свете, пел Аю Гатаулла. Заметно было, что хранит он на сердце какую-то тайную думку, тоскует о чем-то, да только никому не раскрывал своих помыслов. Иногда, в минуту странного возбуждения, он вдруг начинал рассказы­вать о своих предках. Говорил горячо, громким голо­сом, точно на сходке. И, конечно, в такую минуту он не валялся на груде опилок, но, горделиво усевшись на каком-нибудь возвышении, чаще всего на бревнах, продолжал свой рассказ. И тут уж не было покоя его видавшей виды, засаленной, плоской, как блин, тюбе­тейке: беспокойные руки Гатауллы то надвигали ее на лоб, то лихо сбивали на затылок, — тюбетейка не переставала гулять по его бритой голове. В такие минуты лучше было не перебивать его и, конечно, не перечить. Попробуй усомнись — дескать, не пускай пыль в глаза, приятель, вряд ли могло так быть, как ты рассказываешь, — Гатаулла, кажется, готов был свернуть голову такому грубияну, сунуть ему же под мышку — иди на все четыре стороны!