Гитлеровцы надеялись, что эти меры помогут им расположить к себе хотя бы часть немецких политза­ключенных; но самое главное — будет вбит клин ме­жду немецкими политзаключенными и политическими узниками других национальностей, среди них возник­нет раскол, нарушится интернациональная дружба, о которой гестаповские ищейки были хорошо осведом­лены. Но нацисты просчитались. Немецкие коммуни­сты не изменили принципам интернационализма,— наоборот, использовали предоставленные им возмож­ности для укрепления дружбы и связей с антифаши­стами всех национальностей...
Песня все еще звучала. Отто умолк на некоторое время, прислушиваясь к пению. В его сухом, измож­денном лице было что-то необъяснимо прекрасное. Назимов не мог оторвать от него взгляда и в то же время не умел определить: в чем красота? Во взгляде ли Отто, в повороте ли его головы, в сочетании ли света и теней на его лице? Возможно, все эти внешние приметы были здесь ни при чем. Скорее всего, душев­ная красота освещала изнутри лицо Отто и делала его необычайно привлекательным.
— Вы не думайте, что мы, немецкие антифаши­сты, сразу вытянулись по-солдатски перед начальни­ком и комендантом лагеря, когда они разрешили нам занять некоторые посты внутри лагеря, — продолжал свой рассказ Отто, внимательно посмотрев на Баки серыми пристальными глазами.— Мы немало спорили между собой, долго колебались... Да, люди, не бояв­шиеся пыток в бункерах, смерти в печах крематория, эти люди ужаснулись мысли, что на них может пасть подозрение в отступничестве. Я тоже боялся этого...— Отто наклонил голову, как бы рассматривая свои бо­тинки. Потом махнул рукой: — Не будем ворошить старое. Но об одном случае я не могу не рассказать вам, Борис. Он произошел как раз в те переломные дни. Помню, на дворе стояла черная осень. В Бухенвальд пригнали две тысячи русских военнопленных. Их пешком гнали из Восточной Германии до Рурской области, оттуда — в Мюнхен, потом повернули обрат­но на восток и гнали до Веймара. Пленники едва держались на ногах. Когда мы, немецкие политзаклю­ченные, подошли поближе к ним, они, как по команде, отвернулись от нас. Никто из них не произнес ни слова. Мы тогда не обиделись на них. Ваши люди имели право ненавидеть нас, не верить нам, потому что немцы принесли вашей родине столько горя и страданий. С другой стороны, эсэсовцы категорически запретили нам общаться с русскими. Но мы не посчи­тались ни с чем. Когда русских товарищей после бани погнали в отведенную для них часть лагеря, мы, анти­фашисты, все вышли из бараков и все, что у нас было — кусочки хлеба, сигареты, припрятанные на воскресенье, обрезки колбасы, носки, платки, — все отдали им. К нам присоединились австрийцы, чехи, голландцы и другие. У нас, политических узников, Бо­рис, сами знаете, давно выплаканы все слезы. Но в этот день мы плакали. Плакали от стыда за все зло­деяния своих соотечественников, учиненные ими на русской земле. Плакали от стыда за собственное бессилие. И в то же время, Борис, это были слезы радо­сти. Мы радовались, что в людях еще живо чувство пролетарской солидарности... Эсэсовцы крепко ото­мстили нам за это. За общение с русскими весь лагерь был оставлен голодным. Трех блоковых — лучших на­ших товарищей — жестоко избили палками и переве­ли в штрафную команду. Все они погибли там...
Песня немецких узников уже давно смолкла. Те­перь из глубины барака доносился лишь разрознен­ный гул.
Отто молча поднялся и ушел. А Назимов еще долго сидел на том же месте. Он бесконечно был благодарен Отто за доверие, за его рассказ. Теперь Баки как бы по-новому увидел лагерный мир: горизонт стал шире, многие скрытые уголки здешней жизни выступили на­ружу.
Его раздумья были сложными и в то же время радостными. А из разбитых губ все еще сочилась кровь. Он то и дело рукавом вытирал ее, и каждый раз при виде крови вновь и вновь закипало в нем не­годование. Ничто не будет забыто! Он еще посчитает­ся с этими бандюгами!
На следующий день Баки сам попросился еще раз сходить в сорок четвертый барак. Отто разрешил ему.