— О, мы и не будем стараться, это не имеет для нас никакого значения! — воскликнул Реммер. Не дожидаясь, пока переводчик закончит фразу, он про­должил: — Вас, конечно, насильно заставили вступить в партию. Вы были вынуждены пойти на это. Иначе вас, деревенского мальчишку, никогда не произвели бы в подполковники! Не так ли?
Теперь усмехнулся Назимов. Реммер, словно уко­лотый иголкой, подскочил. Скривив губы, он яростно ударил кулаком по столу.
— Я вижу, вы торопитесь умереть! — Он рассер­женно шагал по кабинету. — А зачем вам умирать?— Реммер внезапно остановился и уперся взглядом в пленного. Так как он был гораздо выше коренастого Назимова, ему пришлось согнуться. От этого он ка­зался сутулым. — Вы еще так молоды. У вас — инте­ресная жена, единственная дочь. Они ждут вас. К чему торопиться в преисподнюю, когда есть воз­можность красиво пожить на земле? С того света ведь не возвращаются. И... вообще... даже в мирное время человек не вечен. Наша жизнь — свеча. Дунул легкий ветерок — и всё, свеча погасла. Стремитесь, подполковник, изведать все радости жизни. Ло­вите момент! Другого случая не представится... — Реммер заставил себя рассмеяться.— Хватайте свою звезду. В чем счастье здорового, красивого мужчины? В вине, в женщинах, в деньгах. Перед золотом преклоняется весь - мир... Если хотите, ваши деньги будут переведены в английский, амери­канский, швейцарский банки... Не вечно же будет длиться война. Мы хотим, чтобы вы были обеспечены…
— А потом что? Получу пулю в затылок?
— О, подполковник, вы уже начали шутить. Доб­рый признак. Гут, гут! Но зачем такие мрачные шутки?
Назимов то ли вычитал где, то ли слышал от кого, что на допросах не так опасны уловки следователя, как ответы самого подследственного. И чтобы не про­болтаться случайно, он попытался круто оборвать болтовню гестаповца:
— Говорите прямо, что вы хотите от меня? Реммер, сделав вид, будто не замечает решимо­сти своего собеседника, оживленно воскликнул:
— Вот это другое дело! Эта напористость мне нравится... Постараюсь удовлетворить ваше любопыт­ство. Германское командование предлагает вам дело, достойное вашего высокого звания, ума и отваги...
— Что именно?! Уж не думаете ли вы принудить меня к измене родине? — Назимов, чуть побледнев, шагнул вперед.
— О, бросьте, пожалуйста, эти громкие слова! — Реммер отступил в сторону. — Вы смелый и сильный человек. Такие люди имеют право на все.
Разговор теперь шел без помощи переводчика.
— Случилось так, что я стал пленником фашист­ской Германии, — произнес Назимов по-немецки. — И все же вы не имеете права толкать меня на преда­тельство. Но если совесть позволяет вам пускаться на такое вероломство, разговор со мной будет беспо­лезным. Вы ничего не добьетесь.
Неожиданно Реммер расхохотался, откинув назад голову. Казалось, в его гортани терлись и скрежета­ли куски жести.
— Вы боитесь сделаться предателем? Так вы уже стали им. Что сказано в уставе Советской Армии о сдающихся в плен военнослужащих? Забыли? Может, напомнить вам? Что ожидает вас по возвращении домой?.. Тюрьма, Сибирь?
— Не запугаете! — твердо произнес Баки. — На провокацию я не поддамся.
Реммер, нагло ухмыльнувшись, покачал головой.
— Оставьте, подполковник, этот повышенный тон, — сказал он почти миролюбиво. — Свой прежний образ жизни вы считаете лучшим только потому, что не видели ничего другого. Попробуйте зажить по-иному. Присмотритесь, сравните... Как говорят у вас,
мусульман: побывайте в Мекке — потом судите. Политика, идеи — все это не для боевого офицера. Дело военных — меч. Руби, стреляй и... отдыхай, на­слаждайся, когда представится возможность. Не будьте мешком, напичканным идеями, ибо война все равно растрясет этот мешок. И он, поверьте мне, пре­вратится в половую тряпку. Я желаю вам добра, под­полковник. Не стройте из себя твердокаменного ко­миссара. С комиссарами у нас разговор короткий. Подумайте-ка о себе, о своей семье. Человек — самое эгоистическое создание на земле. В первый же час после рождения он загребает своими ручонками толь­ко к себе. Почему же вам, подполковник, не позабо­титься о себе? Вы будете горько раскаиваться, если проявите беспечность. Позвольте несколько освежить вашу память. Я вынужден напомнить одно прискорб­ное для вас обстоятельство. Будучи на фронте, вы... — гестаповец говорил медленно, подчеркивая каждое слово, — вы отдали приказ в своей части расстрели­вать немецких военнопленных. Верно? Знаете, что мо­жет вас ожидать, когда вы сами оказались в плену?